Безупречная репутация

Вечер и ужин тоже были пропитаны хорошим настроением, и я уже было представила, что так теперь будет всегда.

Мы только по третьему кругу обсудить феноменальный взлет тиража, как двери столовой распахнулись с таким грохотом, будто их вынесли тараном. Влетела Марфутка — чепец на боку, глаза по плошке, в руках поднос, который дрожал мелкой дрожью.

— Платон Сергеевич! Батюшка! Там… там ОНИ пожаловали! Генерал Почечуев! Говорят, по делу государственной важности и немедленно!

Отец вздрогнул, едва не выронив пенсне в варенье. Николай закатил глаза так глубоко, что я всерьез испугалась за его зрение, а Софья мгновенно выпрямила спину, превратившись в безмолвное изваяние приличия.

Я же не знала, как реагировать, и пыталась вспомнить – не началась ли какая-то война?

В столовую, не дожидаясь приглашения, вплыл — или, точнее, ввалился — наш сосед. Аристарх Саввич Почечуев был персонажем, которого природа создала в минуту дурного настроения: приземистый, с багровым лицом, напоминающим переспелый томат, и усами такой длины, что они, казалось, имели собственную гравитацию.

Его мундир, густо усыпанный орденами, трещал по швам, удерживая мощный напор генеральского живота.

— Платон! Дружище! — взревел он, игнорируя дам. — Слышал, твоя газетенка стала популярнее французских романов! Весь Петербург только и шепчется: «Светский Петербург» то, «Светский Петербург» сё... Решил и я приобщиться к прогрессу!

Отец поднялся, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Аристарх Саввич, помилуйте, мы как раз ужинаем… Разделите с нами трапезу и семейный, так сказать, междусобойчик! Чем обязаны?

Генерал грузно опустился на стул, который жалобно пискнул под его весом. Он вытер пот с лысины огромным клетчатым платком и уставился на папеньку маленькими, заплывшими жиром глазками.

— Дело интимное, но общественное! Пиши, Платон: «Герой турецкой кампании, кавалер всех мыслимых знаков отличия, обладатель железного здоровья и стального характера, ищет себе спутницу жизни. Молодую, кроткую, а главное — с приличным приданым, дабы продолжить славный род Почечуевых». Распиши ярко! Чтобы вдовы в очередь выстраивались!

Коко, сидевший рядом со мной, наклонился так близко, что я почувствовала запах только что проглоченного ягненка.

— Лиза, — прошептал он мне на самое ухо, едва сдерживая смех, — он такой же «герой», как я — балерина. В турецкую кампанию он командовал исключительно обозом со спиртом, а из «знаков отличия» у него только долги в Английском клубе, от которых даже у заядлых игроков волосы дыбом встают. Ни одна вменяемая вдова к нему на версту не подойдет — он промотал всё, включая имение покойной матушки.

Я посмотрела на генерала. Тот как раз пытался запихнуть в рот целый блин, алые усы воинственно топорщились. В моей голове, воспитанной на кейсах «Тиндера» и антикризисного пиара двадцать первого века, мгновенно щелкнуло. Это был не просто неприятный тип. Это был идеальный «отрицательный персонаж» для моего следующего рекламного маневра.

— Аристарх Саввич, — подала я голос, лучезарно улыбаясь. Все за столом замерли. Отец посмотрел на меня с нескрываемой тревогой — он уже знал, что, если у меня блеск в глазах, значит, сначала ему будет стыдно, а потом придется считать деньги.

— Какая чудесная мысль! Но зачем же нам обычное объявление? Это банально, это мелко для вашего масштаба!

Генерал замер, не донеся блин до цели. По его лицу было видно, что слово «масштаб» ему очень понравилось.

— Продолжай, красавица. Что предлагаешь?

— Мы сделаем целую серию публикаций! — я подалась вперед, азартно жестикулируя. — «Дневник старого воина в поисках любви». Мы создадим вокруг вас ореол неприступной крепости, которую должна взять штурмом самая достойная. Мы не будем писать о долгах… ой, простите, о «временных финансовых маневрах». Мы напишем о «широте души, не знающей границ в тратах на прекрасное»!

Софья под столом сильно ущипнула меня за ногу, намекая, что я перегибаю, но я лишь незаметно отпихнула её.

— Папенька, — я повернулась к отцу, — Аристарх Саввич станет нашим лицом рубрики «Завидные женихи империи».

Я знала, что это будет, хоть и низкобюджетная, но бомба. Это станет первым сериалом. Тираж взлетит! Мы привлечем рекламу модисток, которые захотят одевать претенденток, и ресторанов, где генерал будет назначать «смотрины». В моей голове план уже выстроился в стройную цепочку: я напишу о нем так пафосно и нелепо, что это станет лучшей комедией сезона.

Люди будут покупать газету, чтобы поржать над сюжетом, а сам генерал будет купаться во внимании, которое он вожделеет. Заплатит очень небольшие деньги, свято веря в свою неотразимость, а по факту, найдется ли невеста… Уверена, ему это не важно! Это был классический «хейт-маркетинг».

— А ведь девица-то с головой! — генерал хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Пиши, Платон! И давай там побольше про стальной характер! И про то, что я… как это… ценитель женских ножек!

— Мы напишем «ценитель прекрасных порывов души», Аристарх Саввич, — кротко поправила я. — Так сейчас моднее.

Когда за довольным генералом закрылась дверь, в столовой воцарилась тишина. Первым не выдержал Коко. Он сложился пополам от хохота, уткнувшись в салфетку.

— Лиза! Ты… ты гений зла! Ты же его сейчас на весь город опозоришь, а он тебе еще и поцелует ручку за это!

— Я не позорю его, Коко, — я спокойно отпила остывший чай. — Я даю генералу то, что хочет он – известность, читателю – хорошее настроение, а нам – достаток!. Через неделю каждая вдова в Петербурге будет знать, к какому дому НЕ стоит подъезжать, если не хочешь остаться без гроша. Но читать об этом они будут в нашей газете.

А Софья… Я посмотрела на подругу. Софья смотрела на меня не с ужасом, как обычно, а с каким-то странным, лихорадочным любопытством.

— Лиза, а можно… можно я помогу тебе описывать наряды претенденток? Я видела вчера в театре такое безвкусное сочетание перьев и кружева у одной баронессы… Это идеально подойдет для «штурма крепости» генерала.

Я улыбнулась. Лед тронулся. Моя маленькая команда начала обрастать настоящими кадрами. Это был наш первый коллективный «мозговой штурм»!

— Конечно, Сонечка. Доставай на завтра чернила. У нас будет много работы — нужно написать письмо от лица «таинственной поклонницы с пятьюдесятью тысячами приданого», которая якобы уже заинтригована мужественным профилем нашего соседа.

Папа только тяжело вздохнул и уткнулся в газету, но я видела, как он тайком записывает в блокнот что-то. Надеюсь, через пару дней он принесет мне несколько статей о генерале.

Глава 11

Марфутка, запыхавшись, влетела в мою спальню с конвертом, благоухающим не лавандой, как у приличных дам, а тяжелым табаком и каким-то казенным сургучом.

— Барышня, Лизавета Платоновна! Мальчишка принес, велел в руки отдать. Сказал, дело жизни и смерти, не меньше! Я отложила перо. Ночные смены в редакции «Светского Петербурга», которые я называла «креативными штормами», а папенька — «бесовством» давали о себе знать темными кругами под глазами, но адреналин перекрывал усталость.

— «Милостивая государыня Елизавета Платоновна, — прочитала я вслух, игнорируя любопытный нос Марфутки. — Наслышан о вашем... неординарном подходе к исправлению досадных недоразумений в обществе. Умоляю о встрече сегодня в три часа пополудни в Летнем саду, у фельдмаршальского выхода. Вопрос чести и карьеры. Оплату гарантирую в любом эквиваленте, какой сочтете достойным».

Подписи не было, только инициал «К».

— Интрига, — пробормотала я, чувствуя, как внутри просыпается азарт пиарщика, учуявшего крупный бюджет.

— Софья! Собирайся, мы идем гулять.

— Опять твои «дела»? — Софья заглянула в комнату, поправляя чепец. За последнюю неделю моя подруга изменилась: в глазах появился блеск, а в движениях — решительность. Она больше не боялась светских сплетен, она начала ими управлять вместе со мной.

— Лиза, папенька решит, что мы ищем женихов в Летнем саду.

— Скажем, что ловим вдохновение для колонки об осенней моде. Вперед!

Летний сад встретил нас шуршанием золотой листвы и чопорными взглядами прогуливающейся публики. Мы с Софьей шли под руку, изображая двух невинных граций, хотя на самом деле я сканировала пространство не хуже радара. У фельдмаршальского выхода, прислонившись к мраморной статуе, которая выглядела куда более жизнерадостной, чем он сам, стоял мужчина.

Лет сорока, в мундире, застегнутом на все пуговицы, несмотря на мягкое солнце. Лицо цвета лежалого картофеля, глаза затравленные, а руки так сильно сжимали набалдашник трости, что костяшки побелели. Типичный чиновник среднего звена, которого система решила пережевать и выплюнуть.

— Елизавета Платоновна? — он шагнул навстречу, сорвав цилиндр. — Стоянов Корней Венедиктович. Прошу, давайте отойдем к пруду, там меньше ушей.

Мы двинулись по аллее. Софья тактично отстала на пять шагов, делая вид, что изучает лебедей, хотя я знала — она ловит каждое слово. — Лизавета Платоновна, я покойник, — без предисловий начал Стоянов. — Вчера в моем рабочем столе при плановом досмотре обнаружили три тысячи рублей ассигнациями. В пачке с гербовой бумагой!

— Ого, — присвистнула я (мысленно, конечно). — Это цена небольшого имения или очень долгой поездки в Сибирь за казенный счет.

— Но я их не брал! — он почти вскрикнул, напугав пролетавшую ворону. — Это подлог! Мой подначальный, Акакий... то есть, Прохор Петрович, давно метит на мое место. Он зять начальника департамента! Сегодня вечером об этом узнает министр, завтра — газета «Северная пчела», а послезавтра я буду в Петропавловке ждать суда. Моя жена... четверо детей... репутация рода!

Я посмотрела на него со смесью жалости и профессионального интереса. Чиновник, попавшийся на взятке — сюжет избитый, как старый сапог. Просто сказать «он не брал» — никто не поверит. В Петербурге не верят в честных чиновников, в них верят меньше, чем в русалок.

— Корней Венедиктович, — я остановилась у скамейки и жестом приказала ему сесть. — Если мы просто напишем, что вы честный человек, люди посмеются. Нам нужно не оправдание. Нам нужна Легенда.

— Какая легенда? — он уставился на меня, как на сумасшедшую. — Нативная благотворительность, — я произнесла это слово из будущего и тут же поправилась.

— Тайное человеколюбие! Скажите, вы когда-нибудь подавали нищим?

— Ну... по праздникам... пятачок... — промямлил он.

— Мало. Слушайте мой план. Эти три тысячи — это не взятка. Это деньги, которые вы собирали втайне от всех, чтобы основать приют для вдов мелких чиновников. Или фонд для обучения сирот каллиграфии. Вы долго на них копили, отказывая себе во втором блюде и новых панталонах. Вы хранили их в столе, потому что... — я прикусила губу, подбирая логику, — потому что хотели сделать сюрприз министру к его юбилею – от его имени сделать благое дело. Вы боялись, что если положите их в банк, об этом узнают и решат, что вы хвастаетесь.

Глаза Стоянова начали округляться.

— Но это же... ложь?

— Это альтернативная реальность, Корней Венедиктович. Мы заставим людей поверить, что вас подставили не потому, что вы вор, а потому, что ваш Прохор Петрович — бездушная скотина, решившая уничтожить святого человека. Мы сделаем из вас мученика идеи.

— Но как? — прошептал он. — В «Пчеле» уже готовят статью о «финансовом змие в недрах министерства».

— У нас есть «Светский Петербург», — я хищно улыбнулась. — И у нас есть отдел рекламы. Софья! Подойди-ка сюда. Нам нужно срочно написать «Письмо благодарной сиротки». А еще, вам с Николаем придется съездить в один из приютов и договориться с его благодетельницей о взносе, благодаря которому она будет на каждом углу говорить, что Стоянов вот уже несколько лет тайно помогает им. А тайно, потому что сам велит ей молчать, и не озвучивать от кого пришла помощь!

— Поняла, сделаем, только… какую сумму им предложить за это?

— Корней Венедиктович сам решит. Вот ее мы и предложим, — уклончиво ответила я, но по глазам напуганного скорой расправой мужчины, поняла, что он готов на все, и нельзя торговаться.

Вечером того же дня редакция гудела. Я заставила Фомича рассыпать набор сонетов и поставить на вторую полосу текст, от которого у меня самой наворачивались слезы (от смеха над собственной наглостью).

«СЛУЧАЙНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ: Добродетель в оковах! Знает ли Петербург, что среди серых стен министерских кабинетов бьется сердце истинного филантропа? Нам стали известны подробности частного подвига К.В. С-ова. Годами этот скромный муж откладывал по копейке, чтобы внести залог за неимущих должников... Его скромность столь велика, что он скрывал золото даже от домашних. И вот — черная зависть коллег превратила дар милосердия в орудие клеветы!»

— Лиза, это гениально, — Софья сидела за конторкой, переписывая текст своим каллиграфическим почерком под мой диктант.

— Мы добавим, что он еще и в церковь вклады не делал, чтобы не привлекать внимания?

— Да! Пиши: «Он молился в тишине, а деньги хранил под рукой, чтобы в любой миг прийти на помощь». Боже, я сама в это начинаю верить!

На следующее утро Петербург проснулся от новой сенсации. Пока «Северная пчела» осторожно намекала на «злоупотребления», наша газета кричала о «загубленной святости». Я решила закрепить успех и вытащила Софью и Коко (который наконец отоспался после своих похождений) в кофейню Вольфа и Беранже — главный рассадник слухов. Там мы должны были встретиться со Стояновым и получить вторую часть гонорара.

— Посмотрите на эти лица, — шептала я, попивая шоколад и наблюдая, как два столоначальника за соседним столом яростно тычут пальцами в нашу статью.

— Они уже не обсуждают, брал он взятку или нет. Они спорят о том, какой он приют хотел открыть — для вдов или для хромых собачек.

— Лиза, ты дьявол в юбке, — восхищенно пробормотал Коко. — Ты знаешь, что Прохор Петрович сегодня на службе пытался оправдаться, а ему коллеги руки не подали? Сказали: «Как вы могли, Прохор, покуситься на деньги для сирот?».

— В этом и суть, Коко. Если тебя обвиняют в краже — обвини их в отсутствии сердца. Репутация — это не то, что ты делаешь, а то, что о тебе успели прочитать за завтраком.

В этот момент в кофейню вошел сам Стоянов. Он выглядел... иначе. Плечи расправлены, взгляд больше не ищет дыру в полу. Его тут же окружила пара чиновников. Один из них, седой старик с орденом святой Анны, похлопал его по плечу:

— Корней Венедиктович! Простите нас, грешных, не разглядели мы в вас второго Филарета! А Прохор-то, каков подлец!

Стоянов, наконец, увидел нас в углу. На мгновение наши глаза встретились. Он едва заметно кивнул, и в этом жесте было больше благодарности, чем во всех словах мира. А еще там был страх — он понял, что теперь ему действительно придется жертвовать на приюты, чтобы легенда не рассыпалась.

— Ну что, сестренка, — я подтолкнула Софью. — Пора в редакцию. У нас там, конечно, нет очереди из героев, которые хотят отмыть свою совесть через наши печатные станки. Но сегодня мы заработали не только деньги, но и влияние.

— И что мы будем делать дальше? — спросила Софья, чьи глаза теперь горели истинным азартом.

— Дальше? Мы сделаем так, чтобы в Петербурге стало модно быть добрым, даже если ты последний мошенник. Наша газета станет судебным залом, где приговор выносит не закон, а совесть. В общем, нам нужно проверять, кого мы спасаем, и точно знать, что человек этот, как минимум, не полный паршивец. Теперь нам самим нужно начать беспокоиться о репутации, дорогие мои!

Николя получил от нашего первого, обратившегося самостоятельно к нам за помощью заказчика чек, вложенный в газету, как мы с ним договорились, и мы отправились домой.

Возвращались мы в отличном настроении. Погода перед холодами, словно желая подарить людям еще чуть тепла, позволила расстегнуть пальто, и все встречные улыбались.

Тираж снова вырос, папенька был счастлив, а в моем ридикюле лежал пухлый конверт и сегодняшний чек от чиновника — «на развитие русской каллиграфии», разумеется. Восемьсот пятидесятый год начинал мне нравиться. Здесь люди были такими же доверчивыми, как в эпоху интернета, только верили они бумаге, пахнущей свежими чернилами. И я была той, кто эти чернила смешивал.

Обед в нашем доме в последнее время напоминал заседание штаба партизанского отряда, замаскированное под семейную трапезу. Не успела Марфутка водрузить на стол супницу с ароматными щами, как парадная дверь содрогнулась от удара, достойного тарана.

— Платон! Друг мой! Ты видел?! Ты читал?! — Рев генерала Почечуева-Задунайского ворвался в столовую раньше самого героя.

Аристарх Саввич влетел в комнату, размахивая свежим номером «Светского Петербурга» так неистово, что едва не смахнул со стола солонку. Его лицо, обычно багровое, сегодня сияло неоновым светом триумфа.

Я, признаться, на секунду замерла с ложкой в руке, судорожно вспоминая: «Так, а что мы там вчера наваяли в типографском угаре?» Ах, да! Колонка про «Тайные подвиги старого грифона». И вчера перед сном, уже задув свечу, вдруг подскочила, зажгла ее снова и, давясь от смеха, правила сухие строчки отца.

Папенька добросовестно записал генеральские бредни про охоту на медведей с голыми руками, а я… я превратила это в легкий, почти карикатурный очерк о «неутомимом кавалере, чья храбрость в лесу уступает лишь его галантности в гостиных».

— Читают! Платон, клянусь Андреем Первозванным, читают! — Генерал грохнулся на стул, который жалобно хрустнул. — Я сегодня специально в Летний сад пошел. Ходил кругами вокруг кофейного домика, будто засаду устраиваю. И что ты думаешь? Дамы в сиреневом шелке, те самые, Лопухины, кажется… сидят, уткнулись в твой листок и помирают со смеху! «Ах, — говорят, — какой мужчина, этот грифон! Какое сердце!»

Отец, сохраняя каменное лицо, аккуратно отодвинул тарелку.

— Рад за ваш успех, Аристарх Саввич. Но не кажутся ли вам некоторые… хм… обороты излишне вольными? Лизавета Платоновна вчера поправила стиль.

Генерал повернулся ко мне, и его усы качнулись в восторженном поклоне.

— Лизавета Платоновна! Душа! Гений! Ты так написала про мой шрам на коленке, что я сам в него влюбился! Знаешь что? В следующем номере давай прямо адрес мой бахнем по центру. Чтобы вдовы не плутали по переулкам, а шли сразу на огонек героя!

Я едва не поперхнулась морсом. Одно дело — создавать миф, другое — устраивать проходной двор в генеральском доме.

— Ну что вы, Аристарх Саввич! — я сложила руки в молитвенном жесте, стараясь, чтобы мой сарказм не просочился сквозь патоку голоса.

— Вы же стратег! Где вы видели, чтобы крепость сразу открывала ворота? Если мы дадим адрес, тайна исчезнет. Женское любопытство — вещь хрупкая: его надо кормить по чуть-чуть.

— По чуть-чуть? — Почечуев разочарованно поник усами.

— Именно. Поэтому ваши «Записки грифона» будут выходить строго по вторникам и четвергам. Ни днем чаще! — я подняла указательный палец. — Люди должны ждать вас с нетерпением. Они должны гадать в понедельник: «А что же наш герой выкинет завтра?» Если мы будем печатать вас ежедневно, они привыкнут к вам, как к утренней овсянке. А мы хотим, чтобы вы были для них шампанским!

— Шампанским… — блаженно повторил генерал, пробуя слово на вкус. — С пузырьками! Слышишь, Платон? Лизавета дело говорит. Пусть томятся! Пусть страдают до четверга!

Отец бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось: «Лиза, ты играешь с огнем, но черт возьми, как это работает». А я уже прикидывала в уме, как в следующей колонке «случайно» упомянуть, что генерал в долгах по уши, но подать это как «широту русской души, не знающей границ в тратах на прекрасное». Ребрендинг банкрота в романтического транжиру — задача как раз для моего настроения.

Глава 12

Начало октября и активная фаза моей петербургской авантюры пахла уже не только типографской краской и сыростью Невы, но и тем самым упоительным ароматом, который не спутать ни с чем — запахом чистой прибыли. Октябрь раскрасил город в охру и багрянец, а наши счета — в обнадеживающий золотистый цвет.

Мы с отцом сидели в его кабинете, окруженные кипами бумаг, но на этот раз хаос был только видимым. На массивном дубовом столе лежал мой главный козырь — листы, расчерченные в аккуратные колонки. Я внедрила в «Светский Петербург» систему двойной записи и управленческий учет, от которых у папеньки поначалу шел кругом голова.

— Лизанька, душа моя, — Платон Сергеевич в десятый раз протер пенсне, вглядываясь в мои таблицы. — Объясни мне еще раз, как это работает? Почему здесь цифра красная, а здесь — зеленая? И что это за «дебет» с «кредитом»? Ты говоришь, как заправский бухгалтер из голландской конторы!

Я усмехнулась, пододвигая к нему итоговую ведомость. Мои пальцы, испачканные в чернилах — издержки производства, которые я носила с гордостью ювелира— уверенно прочертили линию под итогом месяца. — Все просто, папа. Красное — это то, что мы потратили, включая дрова, бумагу и ночные смены Фомича. Зеленое — это наш чистый триумф. Посмотри на цифру в правом углу.

Отец замер. Его губы беззвучно зашевелились, пересчитывая нули. — Четверть... Лиза, это же четверть той суммы, что мы должны вернуть в январе! За один месяц! Мы... мы не просто выживаем, мы побеждаем! — Он поднял на меня взгляд, полный такого детского восторга и облегчения, что у меня на мгновение сжалось сердце.

Мой благородный, честный отец, который еще месяц назад готовился пустить имение с молотка, теперь видел свет в конце туннеля. Тираж вырос в четыре раза. Это был не просто успех, это была информационная монополия в масштабах отдельно взятого Петербурга.

— Если сохраним темп, к Рождеству мы не только отдадим долг, но и сможем купить новый печатный станок из Германии, — добавила я, лениво помешивая остывший чай. — Люди подсели на наши новости, как на заморские сласти.

В этот момент дверь в прихожую распахнулась, и до нас донесся голос Аркадия Столпянского. Громкий, властный, с нотками металла, который всегда заставлял Марфутку вытягиваться во фрунт. Наш уважаемый совладелец и мой официальный жених - абьюзер явно был не в духе.

Как только я успела свернуть и убрать со стола наши таблицы с «черным налом», Аркадий вошел в кабинет. Без стука, заполнив пространство запахом дорогого табака и аурой человека, который привык, что мир вращается вокруг него.

Его взгляд сразу упал на книги с доходами, в которых все было шито - крыто, и он прищурился.

— Платон Сергеевич, Лизавета Платоновна, — он коротко кивнул, не снимая перчаток. — Весь город гудит. О «Светском Петербурге» говорят даже в министерствах. Ваши тиражи... они пугают. И радуют, конечно, как совладельца. Но больше пугают.

Он подошел к столу и бесцеремонно заглянул в мои записи. Я вовремя прикрыла ладонью колонку с «тайными взносами» от благодарных клиентов вроде Лопухина. Для Аркадия здесь должна была быть только скучная статистика продаж.

— Кто это пишет, Елизавета? — он повернулся ко мне, и в его глазах я прочитала холодное любопытство хищника. — Я читал вчерашний пасквиль про «Грифона». Это не слог вашего отца. И уж тем более, не Фомича. Это... остро, дерзко, почти на грани приличия. У вас появился новый автор?

Я мило улыбнулась, приняв вид восторженной дурочки.

— Ах, Аркадий, вы же знаете, как сейчас трудно найти талант! Мы наняли нескольких бедных студентиков из университета. Молодые люди, знаете ли, за тарелку супа и возможность увидеть свое имя в печати готовы на любые лингвистические кувырки. Тренируются. Я лишь немного правлю их неоперившиеся мысли, чтобы папеньку не хватил удар от их либерализма.

Столпянский не сводил с меня глаз. Он явно мне не верил, но и уличить во лжи не мог.

— Студентики, говорите? Хм. Однако эти «студентики» знают изнанку света лучше, чем старые сплетницы. И вот еще что... — он сделал паузу, прохаживаясь по кабинету. — Я заметил, что вы стали часто бывать в парках, в театрах... И всё время с какими-то странными личностями. Вчера вас видели у пруда с чиновником средней руки. О чем может беседовать дочь издателя с мелкой сошкой из министерства?

Меня обдало холодом. Значит, следит. Мой дорогой Аркадий начал вести свою игру, почуяв, что птичка ускользает из золотой клетки.

— Я собираю материал, — отрезала я, теряя часть своего притворного радушия. — Если мы будем писать только о балах, нас перестанут читать через неделю. Людям нужны герои и антигерои. Чиновник? Он жаловался на несправедливость начальства. Прекрасный сюжет для колонки о «Маленьком человеке в большом городе», вы не находите?

Аркадий остановился напротив меня. В его взгляде промелькнула искра уважения, смешанная с раздражением.

— Вы стали слишком самостоятельной, Лиза. Это опасно. Но раз уж газета так выросла... Мне нужен заказ. Выгодный. Моя мануфактура поставляет сукно для армии, но я хочу выйти на частные заказы для Гвардии. Напишите обо мне. Но не рекламу — ее никто не читает. Напишите... историю. О качестве, о традициях, о том, что Столпянский — это залог чести. Мне нужен крупный контракт до конца года.