У судьбы один должник

Саша Мельцер

У судьбы один должник

© Саша Мельцер, текст, 2027

© lewisite, иллюстрация на обложке, 2027

© JoN-T, внутренние иллюстрации, 2027

© ООО «Издательство АСТ», 2027

Плейлист

pyrokinesis – отказываю небу

pyrokinesis и три дня дождя – негативное мышление

pyrokinesis – легенда о боге смерти

pyrokinesis – я приду к тебе с клубникой в декабре

pyrokinesis – море волнуется два

Разминка

«Когда на площадку выходит тень,

начинается самая опасная игра»

Кроссовки скрипят по потрепанному винилу, пока мы обегаем зал, разминаясь. Мышцы тянет – финальная игра отборочного этапа закончилась, но нам не дали даже выдохнуть, Эдегар сразу пригнал на площадку. После второго места в прошлом году в этом сезоне мы не блистаем – болтаемся в середине турнирной таблицы, каждый раз чудом перебираемся в следующий этап и пытаемся собраться. Но сейчас Мадлен лениво зевает, Бьерн, судя по его лицу, витает где-то далеко, а я уже дважды запнулся о собственную ногу.

Свисток тренера вырывает из мыслей и вынуждает повернуться к нему. В зале холодно – по рукам бегут мурашки, и, хотя все окна закрыты, все равно бросает в дрожь. Неприятно пахнет резиной, но я не могу понять отчего. Замечает ли это кто-то кроме меня? Судя по разгоряченным щекам Эрлена, ему скорее жарко, нежели его кусает мороз.

– Все, что вам нужно, – это собраться и вспомнить, какие вы настоящие. Как вы умеете вырывать победу зубами, когда нужно.

Не знаю, осталось ли что-то от нас прежних.

– Да, тренер, – отвечаем мы нестройно, пока он пытается подбодрить нас из последних сил. Два дня назад мы кое-как победили, а вот на прошлой неделе нас бескомпромиссно раскатал по площадке «Хеймдалль вакт».

Мы все устали, и я не понимаю, зачем вообще каждый из нас пришел на тренировку.

«Норне», наверное, уже почти целиком спит. Зимой вечера ранние, темень быстро опускается на академию, и сейчас ее прорезает только свет из окон нашего спортивного зала.

– Передайте Фьеру, если он и завтра не придет – может искать себе другую команду, – устало объявляет Эдегар. – Все свободны.

У него явно на языке крутится какое-нибудь крепкое словцо, которое он проглатывает вместе с горечью наших поражений. Ощущение, что еще немного – и он бросит нас тренировать, списав в утиль. Останутся за спиной и прошлые успехи, и выигранный чемпионат, и серебро студенческой лиги за минувший год. Иногда кажется, что эти медали можно забросить на дальнюю полку, а о кубке в трофейном зале забыть навсегда, зная, что такого мы больше не получим.

Мы остаемся впятером, когда уходит тренер и стягиваются в раздевалку запасные. Бьерн вяло набивает мяч, Мадлен присаживается на скамейку, вытягивая ноги. Он тоже ежится. Сандре подносит руку к окнам, словно проверяя: дует из щелей или нет? Судя по тому, как пожимает плечами, с окнами все хорошо.

– Помните, какой сегодня день?

– Такое не забывается, – отвечаю тихо.

Сегодня год, как нет Юстаса.

Год, как все списали на несчастный случай.

Год, как на моих руках кровь.

– Иногда мне кажется, что он вот-вот зайдет в зал, – негромко говорит Мадлен и ежится уже наверняка от этого. Никто бы не хотел, чтобы Юстас был здесь, но ощущение его незримого присутствия до сих пор не оставляет нас.

– Никогда уже не зайдет. К черту, не будем вспоминать. – Бьерн со всей дури швыряет мяч, тот ударяется о стену и отлетает с грохотом. Я вздрагиваю от резкого звука, хотя ожидал этого.

Сандре сочувственно хлопает меня по плечу. Никто не знает правды, и я сам не могу разобраться, легче мне от этого или нет. Может, мне и хотелось бы закричать на весь мир, чтобы снять с себя бремя вины, но я молчу. Молчу, потому что боюсь, потому что слаб, потому что все уверены в несчастном случае, и я не готов развеивать этот миф. Я слабо улыбаюсь капитану и предлагаю:

– Пойду соберу мячи.

Бьерн шутит что-то о великой щедрости, и Мадлен утягивает его побыстрее, пока я не передумал. Сандре уточняет, не нужна ли мне помощь, но я точно знаю, что это из вежливости. Усталость оставляет на его лице мягкий отпечаток, а движения выглядят рваными.

Остаюсь один на один с холодом и воспоминаниями, когда за капитаном захлопывается дверь. Мне нужна передышка – я устаю от компании друзей так же быстро, как и от матчей в последнее время. Нам больше не помогают норны, мы пашем на износ, но все равно не становимся лучше неуверенных середнячков.

Пробивается сквозняк, который скользит по коже, чуть покусывая ее, – по рукам так же, как и у Мадлена, бегут мурашки. И это поторапливает меня – я спешу сложить мячи в кладовку, но что-то щелкает сзади, и в тишине зала звук пронзительно громкий. Я вздрагиваю, а потом спиной чувствую тот могильный холод, который не ощущал уже одиннадцать месяцев.

Я даже успел забыть, как именно он ощущается.

«Берегись», – шепчет он, забираясь точно мне в самую душу. Я слабо дрожу. Он точно не касается меня, но воображение услужливо подбрасывает то, как он кладет руку мне на плечо, как сжимает его и вынуждает развернуться. Я закрываю глаза, боясь встретиться с ледяным взглядом некогда друга, товарища, капитана.

– Ты не оставишь меня в покое? – бормочу я, сжимая руки в кулаки.

– Я собираюсь тебя спасти.

Часть первая

Подача в неизвестность

Сет первый

Он исчез одиннадцать месяцев назад.

Одиннадцать месяцев я не прислушивался к шорохам в комнате, не скользил испуганным взглядом по стенам, не пытался в одиночестве обнаружить чье-то дыхание рядом и не всматривался в темноту.

Я больше не искал его в книжках, не пытался понять, почему он мучит меня, и не просил оставить в покое.

Одиннадцать месяцев я жил, пытался дышать полной грудью, учиться и играть. Ровно до того момента, как он не появился в спортивном зале – такой, будто никуда не пропадал.

Сидя в библиотеке, я закрываю глаза и снова представляю Юстаса. Мне мерещится, что он сидит рядом со мной, и я даже боюсь гадать, зачем он пришел опять. «Спасти тебя», – звучало из его уст наигранно и фальшиво. Или я просто не мог поверить в то, что он это говорит?

– Лучше бы ты оставил меня в покое, – бормочу я, не отрываясь от учебника. Я смотрю в него, но не вижу ни единой буквы – мои мысли где-то далеко, точно не здесь. Они заняты Юстасом и проигрышем, я думаю о Верданди, и ожог от нити на запястье начинает по-настоящему гореть. Потерев его, чтобы избавиться от мучительных ощущений, я прикрываю глаза. Мелькают воспоминания, но они смазанные, ни одно из них я не могу поймать. Юстас, ритуал, Верданди, детектив… Все смешивается в калейдоскоп из черно-белых стекляшек – цветному там не место, – и я с трудом привожу себя в чувство.

– Он умер. Все закончилось, – говорю сам себе так уверенно, словно могу в это поверить. Но он стоял передо мной несколько дней назад – снова как живой, но уже не пугающий. Все такой же холодный – с кладбищенским дыханием.

«Кто-нибудь видел Фьера?»

Сообщение приходит в общий чат, вырывая меня из мыслей, но я, зевая, продолжаю листать в руках бесполезный сегодня учебник по теории норвежской литературы. У нас только закончилась сессия, но преподаватели в этом году не давали плавно втянуться – заваливали домашними заданиями сразу. У меня в ежедневнике было записано: два теста, три эссе и четыре небольших научных доклада, которые я не представляю, когда успею сделать. Почти погребенный под грудой дел, я листаю страницы одну за другой, не вчитываясь в текст.

Преподаватели говорили, что после смерти Юстаса я стал рассеянным, но на самом деле я никогда и не был другим – просто раньше мне удавалось удачно цеплять маску прилежного студента, а после на это не хватало сил.

Буквы плывут перед глазами, но я гляжу на телефон – жду, пока кто-нибудь ответит на вопрос Эдегара. Однако в чате сплошное молчание, будто он вымер, хотя на самом деле все в сети.

«Ну?» – нетерпеливо печатает тренер.

Я вздыхаю и отписываюсь, что не слышал о нем уже несколько дней.

Фьер исчез с радаров после матча с «Норск Фарт»[1], где мы чудом выцарапали победу. Мы вернулись в «Норне», а на вечерней тренировке его уже не было. Мы так и не сблизились толком после случившегося, хотя между всеми нами лед тронулся. Только Фьер оставался той нерешенной задачкой, которую все преподаватели ставят в конце, а у ее номера рисуют звездочку – продвинутый уровень.

Он заходит в сеть, но не читает наши сообщения. Мадлен жаловался, что у него горит одна галочка с конца последней игры. Мы даже предположить не можем, куда он делся. Бьерн, кажется, пытался найти его в комнате, но просто обил пороги закрытой двери.

«Он не отвечает на сообщения», – пишет Мадлен.

«И в комнате его нет», – добавляет Бьерн.

«Надо идти к руководству, – решительно отмечает Сандре. – Эрлен, может, ты знаешь хоть что-нибудь? Вы вроде близко общаетесь»

«Он не планировал уезжать, – отвечает Эрлен тут же, словно все это время держал телефон в руках. – Но его собирался навестить отец».

Неприятная фигура – его отец. Я помню, как Фьер рассказывал о нем, напившись в сарайчике для ракеток у теннисного корта, и ничего приятного в моей голове не всплывает. На сегодня окончательно теряю интерес к учебе – в конце концов, если у меня спортивная стипендия, не полагаются ли мне поблажки?

Солнце только недавно перешло в зенит, но в библиотеке уже пусто. После обеда «Норне» будто ине живет, зато всеми оттенками красок играет общежитие – стоит мне пройти по переходу, как я словно попадаю на оживленную улицу Драммена. На подоконниках ребята играют в настольные игры и, активно жестикулируя, спорят о чем-то – точно не могу разобрать; у автомата стоит мой однокурсник и пытается достать злаковый батончик с бананом; на кожаном диванчике в углу парень с направления правоведов читает книжку. Кажется, когда-то он учился с Юстасом, и он кивает мне в знак приветствия. Я кратко улыбаюсь в ответ и перебегаю в наше крыло.

Мы сталкиваемся на лестнице. Он быстро спускается по ступенькам, поправляя ворот рубашки, и я машу ему в знак приветствия.

– Немного тороплюсь. – Он улыбается. – Что-то срочное?

– Я насчет Фьера…

– Я как раз иду к руководству. Эдегар попросил выяснить, в чем дело. Нам скоро выезжать на новый матч, а он не может дозвониться ни до Фьера, ни до его отца, ни до куратора. Чертова метель, видимо, какие-то проблемы со связью.

– Составлю тебе компанию.

Он не противится, и мы вместе переходим обратно в «Норне». Как только общежитие остается позади, нас окружает тишина. Прямые коридоры академии выглядят жутковатыми – то и дело готовлюсь к тому, что из-за поворота вынырнет тень, посмотрит глазами Юстаса и хищно улыбнется. Но никого нет, только наши шаги разносятся эхом. На красном кирпиче иногда играют отблески ламп, из-за них мерещатся причудливые силуэты. Стараюсь сконцентрироваться на спине Сандре, который уверенно идет чуть впереди – у него быстрый шаг, а я слишком устал, чтобы пытаться его нагнать.

Мы спускаемся на первый этаж, и я с любовью оглядываюсь на фонтанчик Урд. Норна – взрослая, мудрая, по-настоящему существующая, смотрит на меня в ответ чересчур пристально. Я не выдерживаю тяжелого взгляда статуи и отворачиваюсь.

– Ты в порядке? – удивляется Сандре, дернув меня за рукав темно-изумрудного пиджака.

– В полном, – киваю и улыбаюсь для убедительности. Сандре вглядывается мне в глаза, но я стоически выдерживаю это.

На первом этаже тепло и светло, несмотря на пустоту вокруг, поэтому я успокаиваюсь. То ли большое пространство, где теням негде спрятаться, так сказывается, то ли плеск воды в фонтаничке Урд, не знаю. Но я перестаю лихорадочно оглядываться и бояться зайти за поворот.

– Надеюсь, кураторы еще не ушли.

Их рабочий день до шести. На часах – пять сорок пять, и у нас есть все шансы успеть, если только на кафедре самовольно не решили закончить чуть раньше.

Я редко бывал в крыле, где учится Фьер, и уж тем более не захаживал в коридоры к их преподавателям. Здесь тот же красный кирпич, но на стенах висят гобелены с разными сюжетами: вот Рагнарек; вот Тор сражается с великанами, используя молот; вот Локи приковывают к скале; а вот Видар, убивающий Фенрира.

Взгляд невольно останавливается на этом гобелене, и я долго всматриваюсь в сюжет, чуть не потеряв из вида Сандре. Барельеф Видара висит еще в кабинете по норвежской словесности, где я регулярно бывал в прошлом году, но после успешного экзамена – ни разу. Для меня он непохож на других богов, но я и сам толком не могу ответить на вопрос почему.

– Почти пришли. – Сандре ускоряется, и я почти бегом догоняю его только у нужной двери.

Повернув, мы нос к носу сталкиваемся с невысокой девушкой – на вид ей не больше двадцати, а половину лица скрывают большие очки в черной пластиковой оправе. Она немного комична, но при этом мила. Прямо на наших глазах она захлопывает дверь кафедры и вставляет ключ в скважину.

– Извините! – восклицает Сандре, упершись ладонью в дверной косяк. – Нам очень нужна помощь!

– Рабочий день окончен, – ее звонкий голос звучит флегматично. Так, словно его обладательница точно не пойдет нам навстречу. – Давайте завтра.

Я тянусь за телефоном и хочу показать ей время, обозначив, что у нее еще десять рабочих минут как минимум, но Сандре, точно предугадав мои действия, кладет руку мне на предплечье и вынуждает успокоиться. Капитан очаровательно улыбается – так ослепительно, словно хочет озарить половину Скандинавии. Я пытаюсь так же, но у меня получается настолько криво, что я снова принимаю невозмутимый вид.

– Пожалуйста, – с мягким нажимом произносит Сандре. – Нам очень нужно. Вопрос жизни и смерти. Ну, почти.

Девушка смотрит на него из-под очков так пристально, будто хочет в нутро заглянуть, а потом неожиданно расслабляется, и улыбка появляется на тонких губах.

– Прямо-таки жизни и смерти? – хихикает она. Это что, флирт?

Я отшатываюсь, задумчиво чешу запястье, чувствуя себя лишним, и делаю пару шагов назад. Сандре – точно ловелас под окнами избранницы – ухмыляется и заигрывает, а она явно уже купилась на это.

– Именно, – Сандре понижает тон. – Пожалуйста. Мы были бы вам так благодарны.

Она вздыхает, поправляет сумку на плече и все-таки открывает кафедру. Они скрываются там, меня же капитан практически выталкивает назад и захлопывает дверь прямо перед носом. Я остаюсь в коридоре один – раздраженный и брошенный.

Их долго нет – я прижимаюсь ухом к щели в двери, но оттуда ни звука не доносится. Разве что ножки стула разок скрипят по полу, словно его резко отодвигают. Я устаю подслушивать и отхожу, но лавочек вокруг нет, поэтому просто подпираю стену и надеюсь, что Сандре скоро выйдет. В коридоре светло и тепло, а оттого совсем нестрашно, хотя и пустынно. Я на одиннадцать месяцев забыл, каково это – бояться любой неудачной игры теней, и не хотел бы вспоминать.

Мысли утягивают меня: был это морок или просто больное воображение, померещилось мне или Юстас действительно вернулся? Я одновременно хочу и не хочу видеть его снова – мне нужно только убедиться, реален он или нет. Может, я все-таки сошел с ума и произошедшее – бред?

Резкий хлопок возвращает меня в реальность, и я словно выныриваю из ледяной пучины, почти утянувшей меня на дно.

Сандре мрачный. Он прикрывает за собой дверь, нервно треплет волосы, а потом недоуменно смотрит на меня.

– Фьер говорил тебе что-то о том, что собирается уезжать?

– Нет… – Я гляжу на него не менее растерянно. – У нас же тренировки, учеба… Он экзамены успешно сдал…

Мы медленно отходим от кафедры, эхо шагов снова раздается по коридору. За нашими спинами работница закрывает дверь, но нам уже неинтересно – ускорившись, мы выходим из крыла и снова оказываемся у фонтана в холле. Лампы чуть приглушили, и теперь света не так много, как было по пути сюда. Теней стало больше, и я ловлю себя на мысли, что боюсь оказаться в полной темноте.

– Плохо. – Сандре качает головой. – Может, случилось чего?

– До отца, ты говорил, Эдегар не дозвонился. Странно это все.

«Плохо», – правильно говорит капитан. Преследует чувство, что все творящееся со мной в последние пару дней действительно не приведет ни к чему хорошему.

Сет второй

От Фьера нет вестей ни через день, ни через два, ни через три, и мы теряем надежду узнать что-то о его стремительном отъезде. Все кажется фальшивым и неправильным – с чего бы ему так резко бросать нас? Ради чего? Вряд ли ради образования: «Норне» – одна из лучших академий во всей Норвегии. Вряд ли из-за команды – мы заняли второе место и сейчас не были в числе последних. Может, из-за семьи?

Я устаю перебирать варианты, которые, словно подключенные к вечному двигателю, крутятся у меня в голове. Всех заботит не столько судьба Фьера, сколько игра с «Полар Линкс», которая ждет нас через несколько дней. Вот-вот решится судьба плей-офф, и по-хорошему нам стоит царапаться за все очки, за которые мы только можем, но отъезд Фьера сбивает нас с рельсов.

– Пахнет… – Бьерн заминается, точно пытается подобрать цензурные слова.

– Подставой, – приходит ему на помощь Мадлен, потянувшись.

После прошлого года мы сплотились, и теперь у нас есть традиция – каждый четверг мы обедаем вместе между лекциями. Я прибежал после семантики, которая идет уже третий семестр, а я ее по-прежнему ненавижу. Голова кипит – от разбора слов, фраз и предложений, от монотонного бубнежа преподавателя, который больше усыпляет, нежели располагает к работе. Отчаянно зевнув, я падаю рядом с Мадленом и сразу беру с подноса морковный салат с семгой, запускаю в него вилку, а потом довольно отправляю в рот.

– Как ты можешь есть в такой ситуации?

Я немного краснею, когда Мадлен рядом недовольно бормочет на французском оh, gods, а потом закатывает глаза. Морковь с майонезным соусом встает где-то в горле, но я быстро сглатываю и запиваю ароматным чаем с клюквой.

– Он все равно не вернется, – отмахивается Сандре. – Эрлен, неужели ты правда был…

– Не в курсе, – тихо, но очень твердо говорит он. – Я даже не понял, когда он съехал из комнаты и забрал вещи. Может, во время одной из тренировок…

– У нас на носу очень важная игра! – Мадлен откидывается на пластиковую спинку стула, легко отталкивается от пола и покачивается. Еще немного, и ножки с неприятным скрипом проедутся по кафелю и француз просто шлепнется. – Кого мы поставим вместо Фьера?

– У нас есть запасные? – предполагаю я, хотя и сам знаю, какую глупость говорю. Кажется, в «Норне» огромный дефицит игроков. Наши запасные сидят на лавке, потому что такой регламент. Они достаточно редко выходят на поле, неохотно тренируются и вообще, мне кажется, присутствуют на матчах, только потому что преподаватель по физкультуре учитывает их спортивные достижения и закрывает глаза на пропуски пар.

– Да, и кого мы поставим? Лукаса? Или, может, Хенрика? – Мадлен хмыкает. – Можно тогда вообще не выходить!

– Можно и не выходить, – нараспев тянет Бьерн, явно забавляясь. – Правда что, зачем? Кроме Фьера, в команде и играть-то никто не умеет! Все, наколенники на стену, кроссовки на полку.

Сандре смеется, но пытается это скрыть, уткнувшись в стакан с соком. Я тоже поджимаю губы, видя, как обиженно вытягивается лицо Мадлена. Он вот-вот зашипит на Бьерна, как змея, но в итоге просто пинает его стул так, что тот чуть не падает и заливисто хохочет от этого. Мы все смеемся в голос, и на нас оборачиваются те, кто сидят рядом. Я чуть тушуюсь, жду, пока стихнет прилив неконтролируемого веселья, и возвращаюсь к салату. Принимать решение все равно Эдегару, а мы сейчас ничего не можем: ни научить запасных играть лучше, ни вернуть Фьера в команду, ни по щелчку пальцев найти нового игрока.

Краем глаза замечаю, что в углу столовой мелькает тень, но, когда резко разворачиваюсь всем корпусом, она исчезает. Я мысленно молюсь, чтобы мне померещилось, чтобы это оказалось просто игрой воображения или кем-то, кто стоял в углу и внезапно решил уйти. Наверное, я заметно бледнею, потому что Сандре взволнованно трогает меня за плечо и чуть трясет.

– Кто там? Кто-то знакомый?

«Да! – хочется закричать мне. – Наш общий знакомый! Такой знакомый, что аж тошно!» Но я молчу, просто порывисто киваю и перевожу взгляд на стол, стараясь даже боковым зрением не смотреть по сторонам.

– Показалось, наверное. – Чуть дергаю плечом, намекая, что неплохо было бы убрать руку. Сандре покорно перекладывает ладонь себе на колено, точно считав подтекст. – Ничего серьезного. Так вот, как там норвежское право? Ты говорил, что вам предстоит серьезная научная работа…

Обед заканчивается быстро – мне удается перевести тему в другое русло, поэтому я долго слушаю о законодательной системе Норвегии. Сандре и Бьерн – правоведы, учатся вместе, поэтому наперебой рассказывают о новой сложной дисциплине. Как бы я ни заставлял себя опускать глаза, все равно невольно возвращаюсь взглядом к тому углу, где была тень. Он или кто-то другой? Юстас или, может, Верданди? Кто опять пришел по мою душу?

– Встретимся на тренировке! – машет Мадлен и теряется в толпе зеленых пиджаков, следом за ним исчезает Бьерн, но не столь незаметно – все-таки он высокий, и его бритая макушка виднеется и на другом конце коридора.

– До скорого! – прощаюсь я с улыбкой, а потом гляжу на Сандре. – У тебя еще пары?

– Нет, я закончил на сегодня.

– И я. Предлагаю перед тренировкой отдохнуть.

Окно между парами и тренировкой выпадает нечасто. На третьем курсе нагрузка выше, чем была в прошлом году, не все занятия стоят удобно, и четверг – мой любимый день, потому что есть промежуток в пару часов на то, чтобы прийти в себя, а не нестись в спортивный зал.

В середине прошлого семестра я переехал к Сандре, будучи больше не в силах оставаться в своей комнате. Сразу стало веселее и теплее – капитан бодро пытался вернуть меня к жизни после пары недель, проведенных в больничной палате, и ему это удавалось мастерски. Мы смотрели кино и перекусывали снеками, изучали статистику противников и придумывали новые стратегии для нас. Я практически забыл о Юстасе, который за месяц стал неотъемлемой, жестокой и выпивающей из меня все силы частью жизни; о норнах и ритуалах. С Сандре жить было просто: он тихий сосед, в меру болтливый и молчаливый тоже в меру. Мы быстро притерлись друг к другу, поделили ванную, я смирился с его ранними подъемами, а он – с часовыми приемами душа по вечерам.

«Ты ожил, дорогой! Такой бодрый голос!» – сказала мне мама по телефону, когда они поймали связь в одной из экспедиций.

Я правда ожил, а теперь чертовски боялся задохнуться в пучине.

– …в тумбочке, кстати, осталось печенье! – вещает Сандре, и я выныриваю из мыслей, понимая, что не уловил начало его фразы. Мы только пообедали, но я бы с радостью заел морковный салат десертом. – Ты собираешься куда-то на День матери? Или твои все еще в экспедиции?

– Ага, – отзываюсь я нехотя. – Опять где-то исследуют фьорды и движения тектонических плит. Вернутся не раньше мая. А на День матери, наверное, останусь в академии.

– Нора больше не зовет?

«Норы больше нет, – думаю. – Той Норы больше нет»

– Мы почти не общаемся, – вру я. На самом деле мы вообще не общаемся. Мое последнее письмо так и осталось непрочитанным. Говорят, она не выдержала смерти сына и уехала далеко – то ли в Нидерланды, то ли в Данию, то ли вообще поближе к югу, на греческий полуостров. Слухи ходят разные, но я не привык им доверять.

Сандре своим ключом открывает дверь, я захожу следом и падаю на незаправленную кровать, даже не потрудившись снять пиджак. Только ботинки сбрасываю, чтобы с ногами забраться в теплую – батареи греют хорошо – постель. До тренировки хочу заснуть, но Сандре включает видео на телефоне на полную громкость – его дурацкая привычка не пользоваться наушниками иногда мешает жить, мне вовсе не интересно смотреть тысячу волейбольных матчей или очередной детективный сериал.