Темная тень

Огромные двустворчатые двери возвышались над ними, дерево на них местами прогнило, металлические части покрылись ржавчиной и стали похожи на сухую изъязвленную кожу. Два массивных железных кольца заменяли ручки, и Карл взялся за одно из них. Теперь оставалось только потянуть за него и войти: церковь была не заперта.

– Давай, – негромко поторопил Филипп. Вся его бравада мгновенно улетучилась.

Карл потянул – и дверь не поддалась.

– Я знал, что будет заперто, – вздохнул он, отступив.

– Попробуй другую.

Карл пожал плечами, чувствуя, как кровь отхлынула от щек.

– Ну, давай, – прикрикнул Филипп.

– Сам открывай, – прошипел Карл, глядя на то, как его товарищ, пытаясь совладать с собой, взялся за железное кольцо обеими руками.

Дверь с сердитым скрежетом приоткрылась. Филипп отпустил кольцо, словно внезапно обжегшись. Он вытер руки о штаны. Ржавая пыль на синем выглядела как засохшая кровь.

Теперь дверь была распахнута достаточно широко для того, чтобы можно было проскользнуть внутрь. Но они стояли и смотрели на нее в ожидании чего-то, вроде сигнала, чтобы действовать дальше. Можно, конечно, было заглянуть внутрь, но там царил мрак.

Филипп первым двинулся к двери, подталкивая Карла, выбранившись, когда он уперся.

Солнце опять село, но Карл подумал, что ему холодно от страха. Назад пути не было. Он должен войти. Войти в эту пустую церковь, к которой ему и близко подходить было запрещено.

Пусто.

Он хотел что-то сказать, чтобы успокоиться.

Пусто.

Он был у самых дверей.

Пусто.

Оба мальчика прошмыгнули внутрь.

Воняло. Гниением и пылью. И запустением. Словно прошедшие годы разложили самый воздух и сгноили его. Каждый вдох давался с трудом. В горле першило, как будто от очень горького лекарства. Карлу захотелось сплюнуть.

Но еще больше его тянуло выскочить обратно. Дневной свет еле пробивался сквозь щели в заколоченных окнах, но все же было достаточно светло, чтобы видеть, куда ставишь ноги. И недостаточно для того, чтобы оглядеться и увидеть что-нибудь. Призрачный дневной свет казался чем-то невозможным и нереальным.

Вглядываясь во мрак, мальчики двинулись к проходу между рядами скамеек, прогнивших, переломанных, перевернутых, валявшихся повсюду в немыслимом беспорядке. Кое-где их кто-то прислонил к стене, и они напоминали сложенный костер, из тех, на котором в старину сжигали грешников. Шаги странным образом заглушались толстым слоем грязи и пыли, покрывающим пол ковром. Они шли, шли, оставляя на нем свои следы, и приблизились наконец к алтарю. Здесь, казалось, сам воздух был черного цвета. Стало трудно дышать.

Карл закашлялся, и звук отозвался эхом от мрачных сводов, прежде чем потонуть в безмолвной темноте.

В стене был проход, отделявший придел от нефа. Дверь туда была слегка приоткрыта…

– Ну, пошли, – негромким голосом позвал Карл.

Филипп приблизился к двери, освещенной пятнами света, падавшего из щелей ближайших окон.

– Алтарь вон там, – кивнул Филипп. – Вот где все это случилось.

– Ты иди! – Карл отчаянно трусил и уже не пытался скрыть своего страха.

Он остался на месте, наблюдая за Филиппом. Ему было уже все равно, что Филипп и его друзья будут называть его трусом, когда он вернется в деревню. Ему так не хотелось входить в эту дверь. Несмотря на то, что в церкви и пусто.

Пусто.

Посмотреть одним глазком.

Никого нет.

Филипп приготовился открыть дверь.

Подбодренный любопытством и смелостью друга, Карл подошел к нему.

И вдруг дверь неожиданно распахнулась, и луч света ударил в темноту.

И они оба увидели фигуру.

Фигуру, двигавшуюся к ним.

Глава 4

Услышав звуки, он удивился, кто бы это мог прийти сюда и прервать его работу.

А теперь Марк Чэннинг смотрел, как два мальчика с криками выбежали из церкви. Он замер на секунду, почесав в затылке, озадаченный тем, что так испугал гостей своим видом. Неужели они не заметили его машины, припаркованной снаружи у западной стены? Видимо, не заметили, решил он, глядя, как две фигурки метнулись из дверей навстречу солнечному свету. В церкви опять наступила умиротворяющая тишина. Чэннинг улыбнулся и вернулся в придел, закрыв за собой дверь.

Две лампочки, работающие от батареек, освещали помещение холодным белым светом. Чэннинг налил себе чашку чая из термоса и стал пить его маленькими глотками, глядя по сторонам. Слева пряталась в резкой тени лестница, ведущая вверх на колокольню. Справа высился алтарь. Вернее, то, что от него осталось: стершийся камень с облупленной краской, на котором Марк делал часть своих заметок. Здесь же лежали пакет сэндвичей и остатки наполовину съеденного пирога со свининой, словно дары какому-то кулинарному божеству.

Окна алтаря, как и по всей церкви, были заколочены досками. Но работу Чэннинга облегчало то, что камень вокруг них был разбит и осыпался, давая проход дневному свету. И это было не результатом вандализма, а скорее плодом целенаправленных усилий, правда основанных на суевериях и страхе.

Чэннинг много узнал про саму церковь и ее окрестности. К этому его привело то, что он прочел и что успел написать.

И вот он впервые оказался внутри, в этом здании.

Он приехал во Францию пять дней назад, из которых три провел в церкви, работая. Ему не понадобилось получать чьего-либо разрешения. Никого в близлежащих городках и деревнях ничуть не волновало, что он вознамерился проводить здесь какие-то исследования. Чэннинг даже не смог отыскать владельца земли, на которой стояла эта старая развалина, – единственное напоминание о том, что когда-то эта часть Бретани была доменом богатейшего обитателя провинции.

Правда, это было свыше четырехсот лет тому назад.

Марку дали отпуск, так что он был свободен от чтения лекций в Бальеле. Он мог отправиться куда угодно и приехал в Бретань с главным намерением увидеть церковь, о которой он до сих пор только читал. Книгу выпустило одно из крупнейших в стране издательств; Чэннинг не помнил названия этого тяжеловесного тома, но имя человека сохранилось в памяти.

Бывшим владельцем этого неприветливого, пустынного места был Жиль де Рэ.

В XIV веке де Рэ обвинили в ритуальных убийствах более чем двухсот детей, причем большинство из них были убиты в той самой церкви, где сейчас находился Чэннинг. Церковь и близлежащие земли были частью обширных владений де Рэ под названием Машекул. У себя на родине этот человек был героем. За заслуги в войне против англичан его сделали маршалом Франции. Он был могущественнейшим и, судя по слухам, богатейшим аристократом во всей Европе. Но страсть к роскошной жизни и целая шайка нахлебников сделали его банкротом, высосав все деньги и оставив его казну пустой.

Примерно тогда герой Столетней войны обратился к алхимии. И тогда же начались убийства…

Чэннинг сделал большой глоток чаю и снова огляделся, задержав взгляд на заколоченных окнах. Тут он заметил какое-то странное поблескивание: один из острых, напоминавших рапиру лучиков света отражался от предмета, находившегося по левую руку от Чэннинга.

Историк поставил чашку и пересек придел, стараясь не заслонять собой свет. Мерцание исходило прямо из стены чуть пониже заколоченного окна. Казалось, что-то горит в самом камне.

Чэннинг достал из сумки маленькое долото и принялся изучать место вокруг мерцающего квадрата, постепенно убеждаясь в том, что солнечный луч отражался от стекла.

От цветного стекла.

Он нахмурился.

Кладка, несмотря на старость и повреждения, все еще была крепкая и не поддавалась, так что Чэннингу пришлось бить по долоту ребром ладони. Наконец ему удалось сделать трещину. Осколки камня с шорохом посыпались вниз. Чэннинг взял с алтаря киянку и, пристроившись к стене, стал бить им по долоту. Появилась еще одна трещина.

Затем отвалился большой кусок камня.

Чэннинг уже тяжело дышал, но не переставал отколупывать от стены все новые и новые куски.

И вот, наконец, он смог рассмотреть, что пряталось в каменной кладке.

Чэннинг сглотнул, тараща глаза в наступающих сумерках. Солнечный свет медленно угасал, и только горевшие лампочки давали возможность рассмотреть то, что предстало его глазам.

Чэннинг провел языком по губам, чувствуя, как сердце гулко колотится у него в груди. Он смотрел на это не мигая, и все, что он сказал за это время, были лишь два слова, потонувшие во мраке.

– Иисус Христос! – прошептал он, потрясенный.

Глава 5

Чэннинг повернул ключ трясущимися руками. Машина взревела, оживая, и историк направил ее по заросшему травой склону к дороге, которая вела в ближайшую деревню Машекул. Солнце еще не садилось, но до наступления темноты оставалось недолго. Ветер, дувший весь день, стал крепчать. Выезжая на дорогу, Чэннинг заметил, что порывы ветра уже раскачивают кроны деревьев.

Он сжимал руль влажными ладонями, чувствуя, что весь вспотел, хотя в салоне не было жарко. То, что он обнаружил в церкви, удивило его. Нет, поправился Чэннинг, он просто ошеломлен! Потрясен! Не то чтобы он не мог ожидать чего-то в этом роде, но само по себе… Зрелище того, что он оставил в церкви, все еще стояло у него перед глазами, словно живое… Он передернул плечами, злясь на себя, но ничего не мог поделать. Его профессионализм не выдержал испытания, самообладание просто дало трещину, как штукатурка на стенах в церкви. Чэннинг преодолевал повороты, не сбрасывая скорости, торопясь быстрее добраться до постоялого двора в деревне, в котором остановился. Торопясь добраться до телефона.

Он должен был сделать этот звонок.

Проезжая выселки, он все же снизил скорость и направился мимо палаток, усеявших рыночную площадь. Фермеры со всей округи привозили сюда свои товары, и, выйдя из машины перед постоялым двором, Чэннинг слышал доносящиеся с площади голоса спорящих и торгующихся людей, смех…

Но прелести сельской жизни в этот момент волновали его меньше всего. У него появились дела поважней.

Он ворвался в прохладу гостиницы. Дородная женщина, хозяйка заведения, протянула ему ключи от номера и собиралась спросить о его самочувствии, но Чэннинга уже и след простыл.

Из десяти комнат для гостей большинство пустовало. Было тихо.

Чэннинг вошел к себе, направляясь к телефону, и поднял трубку. Стал набирать номер, пробормотав себе под нос проклятия, когда обнаружил, что позабыл международный код. Он снова завертел диск. Международный код, потом код Лондона и, наконец, нужный номер.

Рука все еще дрожала.

Он прижал трубку к уху, вслушиваясь в мешанину гудков, щелчков и свистов, пока набирался его номер. Где-то далеко на том конце провода зазвонил телефон.

– Давай, давай, – пробормотал он нетерпеливо.

– Хэлло, – ответил женский голос.

– Хэлло, Кэт, – выпалил он, но голос продолжал:

– …Это Кэтрин Робертс. Боюсь, сейчас никого нет дома…

– Черт! – рыкнул Чэннинг, бросая трубку. Проклятый автоответчик. Он подождал секунду, потом снова набрал номер и стал ждать.

Тот же металлический голос приветствовал его, и Чэннинг уже готов был бросить трубку, когда услышал щелчок, и на том конце выключили автоответчик.

– Хэлло, – сказал ответил голос.

– Это ты, Кэт? – спросил он.

– Да, кто говорит? – поинтересовалась женщина на том конце.

– Это Марк Чэннинг. Я не хочу разговаривать с этой проклятой машиной.

– Я только что вошла, – удивилась она. – Думала, ты в Бретани.

– Да. Слушай меня, Кэт. Я был в церкви Машекула, – сказал он тихо, чтобы не выдать дрожь в голосе. – И у меня тут есть кое-что. Ты должна это увидеть.

– А что это? – спросила Кэтрин заинтересованно.

– Когда ты можешь вылететь?

– Марк, ради бога, – рассмеялась она. – Я не могу все так бросить.

– Придется, – выдохнул он, и это вдруг насторожило ее. – Это важно. Это по твоей части.

– По моей? – переспросила она растерянно, немного озадаченная его нетерпеливым тоном.

– Ты же занимаешься историческим искусствоведением! – взвыл он, принужденный теперь напоминать ей о том, что является ее профессией. – Специализируешься по Средним векам! Мне нужно, чтобы ты взглянула на то, что я нашел. Мне нужна твоя помощь.

Глава 6

Корк, Ирландская республика

Обнаженное тело Лоры Каллахан блестело от пота. Она отвела длинные каштановые волосы от лица. По ее телу пробежала волна удовольствия, глаза закрылись в экстазе. Маленькие груди напряглись, соски отвердели. Она подождала секунду, разглядывая свой плоский живот, гладкие бедра и темный треугольник волос между ног. Лора провела по ним пальцем, дразня себя. Сжав ноги, она почувствовала влагу, покрывающую ее бедра. Она села, водя пальцем по влагалищу, оставляя полоску на вспотевшей теплой коже, потом тронула отвердевший кончик клитора, захихикала и поползла в постель, к мужчине, который лежал на кровати, дожидаясь ее.

Он тоже был обнажен, и его вставший член поднялся над животом, когда он лег на кровать с полным стаканом, зажатым в большой ладони. Лора поцеловала ему правую ногу, забираясь на кровать. Потом, поднявшись выше, стала целовать икры, колени и бедра. Только тут она остановилась. Ее язык прикоснулся к его коже, оставив мокрую дорожку слюны.

Дэвид Каллахан улыбался, наблюдая за ней. Он сполз с подушки, медленно накрутил ее волосы на руку и потянул, пока ее рот не оказался на одной линии с его членом. Лора прикоснулась к нему языком, и Дэвид Каллахан снова улыбнулся.

Одной рукой она начала гладить его раздутую мошонку, а другую просунула между своих ног. Лора почувствовала пальцы мужчины на своей руке, и он сунул средний палец в ее влагалище, а его большой палец поглаживал клитор, заставляя ее тихо постанывать.

Потом она взяла его член губами и держала его, целуя, пока пальцы Каллахана ласкали его с возрастающей быстротой. Затем ее рот наполнился маслянистой белой жидкостью, струя ударила ей в глотку. Она глотала так быстро, как могла, но часть белой жидкости потекла из уголков ее рта. Лора почувствовала, что сама достигает оргазма, и застонала, изгибаясь в руках Дэвида, который извлек пальцы из ее влагалища и держал перед ее лицом, пока она облизывала их, как голодный ребенок соску. Потом они громко смеялись, и она, обернувшись к нему, улыбнулась…

Экран погас, когда Дэвид Каллахан нажал кнопку «стоп».

Лежа рядом с ним на кровати, Лора Каллахан сделала глоток «Джека Дэниелса» и усмехнулась. Она пододвинулась поближе к мужу, притронувшись одной рукой к его отвердевшему члену.

– Ты была великолепна, – сказал Каллахан, ухмыляясь. – Ты заслуживаешь «Оскара».

– Не хочу «Оскара», – промурлыкала она, теребя его за шею, – хочу тебя.

Каллахан резко вошел в нее, и Лора подняла ноги, давая ему проникнуть глубже, и скрестила их у него за спиной. Его толчки становились быстрее и сильнее.

А видеокамера, установленная у изголовья, бесстрастно наблюдала за ними, запечатлевая их любовь своим единственным стеклянным глазом.

Глава 7

Каллахан прислушивался к ее дыханию в тишине спальни. Она слегка посапывала.

Он сел в постели и посмотрел, как мерно движутся груди Лоры в такт дыханию. Потом осторожно, стараясь не разбудить ее, сполз с кровати, накинул купальный халат и направился в ванную. Войдя, Каллахан щелкнул переключателем, переминаясь, пока лампы дневного света жужжали, оживая. Он повернул кран, набрал немного воды в рот, провел мокрыми руками по коротким темным волосам и стоял, уставившись на свое отражение в зеркале, весьма удовлетворенный тем, что он там видел.

Он распахнул халат, изучая свои мускулы. Каллахану было тридцать семь лет – на четыре года старше жены, – но его тело по-прежнему оставалось стройным и крепким. Каждое утро он качался в маленьком зале, который был оборудован в доме, купленном ими два года назад. И дом, и пятнадцать акров земли обошлись довольно дешево, по крайней мере, для такого человека, как Каллахан.

Он не знал, сколько у него миллионов, и не очень-то задумывался над этим. Денег и так намного больше, чем он был бы в состоянии потратить, так что не было нужды их считать и о них размышлять. О деньгах думает только тот, кому их вечно не хватает, несколько озадачился он вдруг своим умозаключением.

Он плеснул на лицо немного воды и вытерся отворотом своего халата. Потом дернул за шнур, и ванная погрузилась в темноту. Вернувшись назад в спальню, он покосился на Лору. Она лежала, откатившись к краю постели, подтянув ноги к груди. Каллахан постоял над ней, потом подошел к окну.

Их спальня была расположена в передней части здания, и благодаря прожекторам, установленным на крыше, Каллахан видел ярдов тридцать широкой подъездной дорожки. Чуть в стороне маячили конюшни, где держали полдюжины лошадей, а справа от конюшен стояли амбары, над которыми нависало массивное западное крыло дома.

Все здание было выкрашено в белый цвет, кое-где стены покрывал густым ковром плющ. Дом смотрел в ночь дюжиной окон, словно многоглазый слепец. Лишь в одном окне горел свет – это Каллахан, прижавшись лицом к стеклу, чтобы лучше видеть, рассматривал свои владения.

Внезапно в одной из нижних комнат зажегся свет.

Каллахан посмотрел на часы, стрелки которых горели в полумраке мертвым зеленым огнем.

Три тридцать два утра. Что-то рановато для прислуги. Там никого не должно быть.

Свет погас, и Каллахан, вздохнув, протер глаза.

Свет опять вспыхнул.

Погас.

Вспыхнул.

Подойдя к кровати, Каллахан задержался, раздумывая, потом выдвинул ящик конторки. Из ящика достал «смит-и-вессон» 38-го калибра.

Он откинул барабан, проверяя, заряжен ли револьвер, потом вернулся к окну и посмотрел вниз.

Свет все еще горел в той же комнате. Каллахан сжал оружие. Оглянувшись на спящую Лору, он направился к двери.

Глава 8

В доме царила ничем не нарушаемая тишина, и единственным посторонним звуком, который мог услышать Каллахан, был шорох его собственных шагов. Дойдя до балюстрады, он свесился вниз, осматривая холл. Это было все равно что заглянуть в ад, и он подумал, не включить ли свет на лестнице, но тут же снял палец с выключателя. Покрепче сжав револьвер в руке, начал спускаться. Одна из ступенек громко скрипнула под ногой, и Каллахан чертыхнулся, замерев на секунду, а потом почти побежал.

Кто мог забраться в дом? Но это маловероятно. До ближайшей деревни пятнадцать миль, участок окружен стеной высотой двадцать футов. А сигнализация, установленная на всех окнах и дверях, а работники, следящие за порядком вне дома? Никто не смог бы проскользнуть мимо них незамеченным. Разве что кто-то уж очень смелый и хитрый. Например, взломщик.

Каллахан остановился и, сунув револьвер в карман, вытер вспотевшие ладони о халат.

Только не взломщик! А может, этому человеку не нужны его деньги и драгоценности. Может, ему нужен он сам, Каллахан. В свое время он нажил достаточно врагов по обе стороны закона и Ирландского моря, которые заплатили бы уйму денег, чтобы увидеть его труп.

Это было одной из причин, по которым он уехал из Лондона. Оставаться там стало слишком опасно. Он мог потерять многое, и в первую очередь жизнь. Каллахан помешкал, прежде чем открыть дверь в коридор. Комната, в которой горел свет, была впереди, за углом. Стены в коридоре были увешаны картинами: Матисс здесь, Дали там. Чуть дальше Гойя. Оригиналы, не имеющие цены.

Каллахан медленно шел по коридору, толстый ковер гасил его шаги, но все равно, дойдя до поворота, он почти перестал дышать. Он опять остановился. По лбу поползла капелька пота.

Стоя в темноте, он увидел полоску света, пробивающуюся из-за неплотно прикрытой двери. Каллахан сделал шаг вперед…

Свет погас.

Неужели его услышали?

Вновь появился свет.

Каллахан сжал зубы, вытащил револьвер и подошел к двери, его ладонь легла на резную ручку. Изнутри не доносилось ни звука. Разве что…

Черт, что бы это могло быть?

Он стоял, вслушиваясь, хмуря брови.

Свет снова погас.

Он стал медленно поворачивать ручку, моля Бога о том, чтобы она не скрипнула.

– Ну, ублюдок, – прошептал он.

И толкнул дверь, вскидывая револьвер.

В ту же секунду вновь зажегся свет, и он опять услышал этот звук. Какое-то прерывистое жужжание. Звук шел сверху. Над головой…

Жужжание исходило от люминесцентной лампы, которая то вспыхивала, то гасла. Она была неисправна. Эта проклятая лампа была неисправна.

Каллахан бессмысленно хихикнул и замотал головой, с шумом выпустив воздух из легких. Он начинал заводиться от того, что дал страху взять верх над собой. Иисусе, что способно сотворить с тобой собственное воображение!

Но он все же почувствовал облегчение, не увидев никого в комнате. Он был рад, что здесь никого нет.

Каллахан посмотрел на револьвер, который по-прежнему сжимал в руке, и опустил его в карман халата. На этот раз лампа, но кто знает, что будет потом? Интересно, сколько придется ждать его прихода?

Он выключил дурацкую лампу, заметив про себя, что не должен забыть приказать, чтобы утром ее починили. Потом повернулся и пошел обратно по коридору, миновал Дали, Гойю и Матисса и прошел мимо статуй. Оставил за спиной все это богатство, ради которого он должен портить себе нервы.

Закрывая дверь, он все же не удержался и посмотрел назад через плечо. Это происшествие показалось ему вдруг чем-то вроде предупреждения. Или знамения… Каллахан знал, что они непременно придут.

Но когда это случится, он будет готов их встретить.

Глава 9

В доме на Портен-роуд в Хаммерсмите не было ничего особенного: обычная развалюха с террасой, давно нуждающаяся в ремонте.

Шон Дойл сидел в «датсуне», одна нога задрана на приборный щиток, и, рассеянно глядя из окна, завязывал длиннющие шнурки своих бейсбольных ботинок.

Было видно, что многие дома на этой, ранее престижной, улице куплены новыми жильцами недавно. Фронтоны отделывались камнем как бы в знак того, что в домах появились хозяева. Многие воспользовались представившейся возможностью купить здесь собственное жилье, в котором они обретались с тех пор, когда рента стоила каких-нибудь десять шиллингов в неделю, размышлял Дойл, разглядывая ряды одинаковых построек.

В окнах, выходивших на улицу, почти везде горел свет, словно обещая тепло и уют, скрытые за плотно задернутыми занавесками.

А вот в машине было не очень-то комфортно, и Дойл включил печку, массируя подъем ступни. Он спустил левую ногу и задрал вверх правую, потом включил приемник: наскучила тишина. Он покрутил ручку настройки, но нигде не было нормальной музыки – какая-то хренотень, которую в последнее время стали гнать почти все станции. По «Радио-4» шла радиопьеса, но он покрутил еще, пока не поймал кончавшуюся песню «Блэк Саббат». Впрочем, возникло столько помех, что Дойл вырубил приемник.

Ему было скучно. Уже второй час он сидел в машине, у него болела спина, и скоро должна была заболеть голова. Дойл полез в бардачок за остатками шоколадки «марс» и набил ею рот. И это за шесть часов. Сегодня в полтретьего он купил гамбургер, но теперь у него опять урчало в животе, по которому Дойл похлопал с трагическим видом. Потом он зевнул и попробовал потянуться, треща суставами, в тесном нутре машины.

Кашлянув, обвел взглядом салон и посмотрел на свое отражение в зеркале обзора. Запустил обе руки в длинные, до плеч, каштановые волосы. Лицо его выглядело довольно помятым, а под нижними веками словно кто-то помазал чернилами. Но серые глаза матово мерцали, отражая свет уличного фонаря, и вся его энергия сохранилась только в зрачках, зыркающих туда-сюда по вечерней улице.

Дойл потер руки и засунул их в карманы кожаной куртки, откинувшись на спинку сиденья и бездумно глядя на дорогу. Тридцать лет, а ты всего-то хрен на веревочке, сказал он себе, устраиваясь поудобнее, и на его губах появилась слабая ухмылка. Старая развалина.

На всей Портен-роуд свет не горел только в доме номер 22, и из машины дом выглядел целиком погруженным во мрак. Дойл за истекшие полчаса видел троих, вошедших туда. Первый приехал на побитом стареньком «капри» и припарковался на противоположной стороне улицы, но прежде чем войти, настороженно огляделся по сторонам. Еще двое других подъехали вместе минут десять назад.

Дойл посмотрел на часы. Без двадцати пяти девять.

На этой стороне улицы какой-то тип прогуливался с овчаркой, пытаясь удержать свою скотину, все время дергавшую поводок. Дойл улыбнулся, когда мужчина заругался на эльзасца, вдруг вознамерившегося перейти дорогу, а пес потащил упирающегося хозяина за собой. Человек и собака прошли мимо машины, и Дойл наблюдал за ними в боковое зеркало, когда заприметил еще одну живую душу.

Это был приземистый человечек в пальто. Он бросил взгляд на собаку и ускорил шаг, когда та рванулась к нему. Дойл смотрел, как он свернул на дорожку, ведущую к дому номер 22, поднялся на крыльцо и постучал один раз. Дверь приоткрылась, и он исчез за нею.