Развод с предателем. Ты украл морфин и подставил меня!

Камила Левитан

Развод с предателем. Ты украл морфин и подставил меня!

Глава 1

Стиральная машина гудела ровно и монотонно — этот звук был для меня якорем в хаосе суток. Я сидела на полу прачечной, скрестив ноги, и смотрела, как через мутное стекло барабана крутится белый халат Игоря. Завтра я должна была его высушить и отгладить к совещанию с генералами. Мой муж, начальник планового отдела нашего военного госпиталя, всегда выглядел безупречно. Даже когда лгал мне в лицо.

Дождавшись конца цикла, я открыла дверцу и потянула халат из барабана. Пахнуло мокрой тканью, но за этим запахом чувствовалась другая нота — тяжелая, химическая, почти тошнотворная сладость. Не моя парфюмерия. Не его одеколон.

Халат выскользнул из машины, влажный и тяжелый. Я развернула его, проверяя карманы, как делала тысячу раз за семь лет брака. В левом внутреннем кармане что-то хрустнуло. Скомканный листок. Я расправила бумагу дрожащими пальцами.

Рецепт. Бланк строгой отчетности.

Морфин. Препарат, за каждую ампулу которого в реанимации отчитывались отдельно. Здесь стояло количество на целое отделение, а получатель был один. Имя пациента: Вера Соколова. Заведующая аптечным складом. Та самая Вера, которая два месяца назад пришла в госпиталь с улыбкой хищника и глазами лани.

Мой профессиональный рефлекс медсестры реанимации включился раньше мозга. Проверить легитимность. Сверить реквизиты. Я перевернула листок. Отметка о получении. Моя фамилия — и росчерк, который должен был принадлежать мне. Но нажим был слишком сильным: Игорь так вдавливал ручку в бумагу даже в списке покупок. Он не должен был получать препараты под моим именем. Он администратор. Карьерист. Человек, который считает жизнь бухгалтерским балансом.

Я приложила рецепт к свету лампы. Водяной знак был настоящий. А вот фамилия получателя и эта подпись рядом не должны были оказаться на одном бланке. Это должностное преступление. Подделка медицинского документа. Уголовная статья.

Где-то внутри живота образовался тугой узел. Холодный, как ледяной компресс после ожога. Три месяца назад. Дата на рецепте стояла трехмесячной давности. Я вспомнила тот день. Я дежурила в реанимации, помогала принимать пациентку с преэклампсией, спала четыре часа в сутки, считая каждую минуту перед тем, как упасть без сил. А Игорь? Игорь говорил, что у него экстренное совещание с командованием гарнизона. Что он не может даже позвонить, потому что «все телефоны сдали на вход».

Ложь вошла в мою жизнь не через постель, а через стерильную медицинскую форму. Через протокол. Через систему, которую я защищала ценой своего здоровья.

Ключ повернулся в замке входной двери. Громко. Резко. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось так, что заложило уши. Игорь вернулся. Позже обычного. На десять минут позже. Или раньше? Время стало резиновым, тягучим.

Я сунула рецепт обратно в карман халата, который все еще лежал на полу. Забыла закрыть стиральную машину. Стояла посреди прачечной, как вкопанная, слушая шаги в коридоре.

Он появился в дверном проеме, снимая пиджак. Его глаза были красными, веки опущены, но в них плескалась уверенность хозяина жизни. От него пахло дорогим табаком, кофе и... ванилью. Недешевой, приторной, искусственной ванилью. Таким же запахом пользовалась Вера. Я заметила это на прошлой неделе, когда случайно столкнулась с ней в лифте. Она тогда сказала, что это новый аромат, и засмеялась своим фирменным смехом — коротким, отрывистым.

— Ты чего тут стоишь, как привидение? — голос Игоря был низким, чуть хриплым. Он бросил пиджак на спинку стула. — Лена, мы договорились, что ты не будешь ждать меня до ночи. Это нездоровые привычки.

Я молчала. Голос застрял в горле, став сухим и шершавым.

— Халат, — наконец выдавила я. — Нужно было проверить карманы. Перед стиркой.

Игорь усмехнулся. Эта усмешка ползла по его лицу медленно, как трещина по льду.

— Паранойя, Леночка. Ты слишком много времени проводишь среди умирающих. Начинаешь видеть угрозы там, где их нет.

Он подошел ближе. Слишком близко. Я почувствовала тепло его тела, запах чужих духов, смешанный с его собственным потом. Он перехватил мое запястье. Не грубо, но властно. Пальцы сомкнулись на косточках, впиваясь в кожу. Боль была острой, внезапной.

— Отпусти, — прошептала я.

— Посмотри на себя, — он не отпускал, наоборот, сжал сильнее. — Ты бледная. У тебя трясутся руки. Если ты сейчас начнешь устраивать сцены из-за какой-то мелочи, я буду вынужден принять меры. Ты знаешь, как легко лишиться лицензии старшей медсестры за эмоциональную нестабильность? Особенно если главный врач услышит жалобы на твой характер.

Его рука давила на мои нервные окончания, блокируя голос, превращая слова в бессмысленный шум. Это было физическое давление, замаскированное под заботу о моей карьере. Я понимала: он знает. Знает, что я видела рецепт. И он не боится правды. Он боится только моего голоса.

Я выдернула руку, резко, оставив на коже красные следы от его пальцев. Он не стал препятствовать. Только посмотрел на меня с жалостью, которая резала больнее любой злобы.

— Иди спать, Елена. Тебе нужно выспаться. Завтра важный день.

Он ушел в спальню. Я осталась стоять в прачечной, слушая, как прикрывается дверь спальни. Потом закрыла глаза и вдохнула воздух полной грудью, пытаясь очистить легкие от этой ядовитой ванили.

Путь в ванную казался бесконечным. Кафельный пол был холодным, босые ноги скользили по нему, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте квартиры. Мне нужно было смыть с кожи ощущение его рук. Ощущение его власти.

Я включила воду. Теплая струя ударила по предплечьям, смывая невидимую грязь. Я взяла губку, жесткую, хозяйственную, и начала тереть запястья, пока кожа не стала розовой и воспаленной. Боль была хорошей. Боль была реальной. В отличие от его слов.

Поднимая голову, чтобы взглянуть на себя в зеркало над раковиной, я замерла.

На стекле, в углу, возле флакона с моими средствами для волос, был отчетливый след. Розовый отпечаток. Помада. Цвет «розовый кварц». Оттенок, который Вера наносила каждый день.

За последние три дня я почти не бывала дома. Игорь говорил, что у него совещания дома, в кабинете. Он не приводил гостей. Никогда.

Я схватила тряпку и яростно стерла пятно. Круговыми движениями, до скрипа стекла. Пятно исчезло, но память о нем осталась выжженной дырой в голове.

Я вернулась в спальню, где Игорь уже храпел, отвернувшись к стене. Его дыхание было ровным, спокойным. Я смотрела на его неподвижную спину и пыталась вспомнить, когда перестала ждать от него тепла.

Я легла на свою половину кровати, сохраняя дистанцию в полметра. Лежала неподвижно, глядя в потолок. Каждую секунду я ждала, что он проснется. Ждала, что он спросит: «Ты нашла?» Но он спал крепко, как человек, которому нечего терять.

Утро наступило серым, пасмурным. Гарнизонный город тонул в тумане. Я встала первой, стараясь не шуметь. На кухне уже свистел чайник: Игорь встал следом за мной. Он пил свой кофе молча, читая новости на телефоне. Катя, его дочь от первого брака, сидела за столом, ковыряя вилкой омлет. Ей было четырнадцать, возраст, когда дети начинают казаться взрослыми, но остаются детьми.

— Мам, ты чего такая белая? — спросила Катя, не поднимая глаз от тарелки.

Игорь хмыкнул, не отрываясь от экрана.

— Твоя мама любит драму, Катя. Проснулась с плохим настроением.

Катя подняла взгляд. В ее глазах, обычно живых и любопытных, сегодня плескалось раздражение. Осуждение. Она знала. Или ей уже успели рассказать свою версию событий. Версию, где отец — жертва истеричной мачехи, которая душит его контролем.

— Ты опять ревнуешь? — тихо спросила она. Голос девочки был тонким, ломким, но слова били точно в цель. — Папа работает двадцать четыре часа в сутки. А ты подозреваешь всех подряд. Это... некрасиво, мам.

Я открыла рот, чтобы сказать правду. Чтобы крикнуть, что это не ревность, а доказательства. Но язык присох к нёбу. Взгляд Кати был твердым, закрытым. Стена между нами выросла за одну ночь, прочная, как бетон. Предательство пришло не только от мужа. Оно пришло от ребенка, которого я растила, которого любила как дочь. Она выбрала сторону силы. Выбрала отца, потому что он обещал ей безопасность и статус.

— Я собираюсь на работу, — произнесла я механически, вставая. Голос звучал чужим, металлическим.

Игорь не посмотрел на меня. Только продолжил пить кофе.

Я вышла из кухни, чувствуя спиной два тяжелых взгляда. Один — оценивающий, другой — обвиняющий.

В спальне я подошла к шкафу, где в нижнем ящике лежал мой личный сейф с документами. Маленький, железный; его ключ я привыкла носить отдельно от квартирных.

Я повернула ключ. Дверца щелкнула, открываясь. Внутри лежали паспорта, свидетельства о браке, диплом. И тот скомканный рецепт, который я утром незаметно забрала из халата. Я хотела положить его обратно, спрятать надежнее. Возможно, сделать копию. Возможно, найти юриста.

Но мой взгляд упал на другую стопку бумаг, лежавшую сверху. Тонкая папка. Белая.

Я достала ее. Руки дрожали, но теперь это была не дрожь страха. Это была дрожь адреналина перед прыжком в пропасть.

Первый лист. Доверенность.

Дата: три месяца назад. День, когда я дежурила в реанимации.

Имя доверителя: Елена Викторовна Соколова.

Представитель: Игорь Сергеевич Соколов.

Право представлять интересы в медицинских учреждениях, подписывать финансовые документы, получать сильнодействующие препараты...

Подпись внизу страницы была моей. Идеальной копией. Каждый завиток, каждая петля. Я никогда не ставила эту доверенность. Я никогда не соглашалась на это.

Но почерк был мой.

Мир качнулся. Пол уходил из-под ног.

Оказывается, чужого запаха на его рубашке было мало. Ему понадобилось ещё и моё имя.

Глава 2

Игорь использовал мое доверие, мою близость, мою любовь, чтобы оформить доступ к препаратам через мое имя. Он не просто прятал от меня свои встречи с Верой. Он сделал меня соучастницей хищения. Он подготовил почву, чтобы свалить на меня всю ответственность, если дело вскроется.

Я смотрела на свою подпись, украденную и проданную за коробку таблеток, и понимала: если я молчу, я сяду в тюрьму вместо него. А если заговорю — он уничтожит меня раньше, чем я успею моргнуть.

Ночь я провела без сна. Бланк лежал под матрасом — банальное укрытие, но единственное, которое пришло мне в голову. Я ловила себя на том, что раз за разом проверяю его на месте, хотя в квартире, кроме нас двоих, не мог войти никто. Дышать рядом с Игорем, зная, что он знает, оказалось труднее, чем смотреть ему в глаза.

Утром я собралась на смену как обычно: глажёный халат, тугой пучок волос, ровные швы на лице. Медсестра реанимации не имеет права выглядеть жертвой.

Бумага была тонкой, но в моих пальцах она горела, как раскалённый уголь. К утру я успела снять рецепт на телефон. Теперь прижала оригинал к груди: в ординаторской Игорь уже тянулся к бумаге. Игорь стоял напротив, и его лицо — это идеальное, отполированное до блеска лицо начальника планового отдела — искажалось не гневом, а чем-то более опасным. Презрением.

— Отдай, Елена, — сказал он тихо. Так тихо, что я инстинктивно напрягла плечи, ожидая удара. — Это внутренняя ошибка аптеки. Вера уже всё урегулировала. Ты создаёшь проблему там, где её нет.

Его рука метнулась вперёд, хватая меня за запястье. Пальцы были холодными и сильными, сжимая кость так, будто проверяли на прочность. Боль пронзила предплечье, отдавая в локоть.

— Пока подпись не проверена, — я выдернула руку, делая шаг назад, и мой голос дрогнул, но слова вышли чёткими, как скальпель, — этот документ является вещественным доказательством халатности вашего отдела. А не «внутренней ошибкой».

Игорь замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность. Он привык, что я подчиняюсь протоколу, а не эмоциям. Но сейчас я ломала схему.

В дверь ординаторской просочилась Вера. Она улыбалась своей дежурной, аптечной улыбкой, пахнущей дешёвой ванилью и спиртом.

— Ой, какие страсти! — протянула она, поправляя волосы. — Лена, ты опять? Нервы ни к чёрту после ночных дежурств. Мы же обсуждали, тебе нужно отдохнуть. Не позорься перед коллегами из-за каких-то бумажек.

Слова Веры повисли в воздухе липким облаком. Я чувствовала, как взгляд остальных медсестёр скользит по мне: жалость, смешанная с отвращением. Никто не попросил Веру замолчать. Медсестра у окна торопливо опустила глаза в журнал. Ещё вчера она меняла со мной смену; сегодня ей стало неудобно даже смотреть в мою сторону.

Игорь выпрямился, отряхивая несуществующую пылинку с пиджака.

— Иди ко мне, в кабинет. Немедленно.

Кабинет Игоря был стерильно белым, как реанимация, только без крови. Он сел за стол, откинулся в кресле и посмотрел на меня сверху вниз.

— Либо ты пишешь заявление по собственному желанию, «по семейным обстоятельствам», либо я инициирую проверку твоих личных дел. Знаешь, что такое проверка этики для старшей медсестры? Лицензия, которую ты будешь восстанавливать годами. Если вообще восстановишь.

Мой желудок скрутило спазмом. Угроза висеть без работы, без денег, с матерью-пенсионеркой на шее... Страх поднимался волной, перехватывая горло. Но внутри, под страхом, билась холодная злость. Так я злилась, когда мне приносили не ту ампулу, а потом пытались убедить, что разницы нет.

— Мне нужно подумать, — сказала я ровным голосом.

— Думай быстро, Лена. Время пошло.

Я вышла из кабинета, но не в коридор, а в архивную комнату, примыкающую к его офису. Пока он звонил отцу или Вере, я имела ровно три минуты. Три минуты на то, чтобы найти журнал выдачи препаратов за тот день. Я перелистывала страницы с лихорадочной скоростью, пальцы скользили по колонкам цифр. Вот она. На соседних строках — моя настоящая подпись и чужой росчерк под моим именем. Разница была микроскопической, но я знала свой почерк лучше, чем свою душу. Нажим пера был другим. Угол наклона букв смещён.

Я достала телефон и сделала снимок. Сердце колотилось так сильно, что я слышала пульс в ушах. Это было новое оружие. Бумажный след, который нельзя уничтожить одним звонком.

В коридоре я столкнулась с Дмитрием. Военный следователь выглядел уставшим, его куртка пахла табаком и морозом. Он шёл за справкой по другому делу, но заметил меня.

— Елена Викторовна, — кивнул он сухо.

Я открыла на телефоне снимок рецепта, прикрыв экран ладонью от коридора.

— Дмитрий, взгляните. Это подделка.

Он отстранился, даже не взглянув на экран. Его взгляд метнулся в сторону камеры наблюдения, установленной в углу.

— Любое действие вне протокола будет расценено как давление на следствие, — произнёс он монотонно, словно читал инструкцию. — Вы понимаете, о чём я говорю?

Унижение обожгло щёки. Я убрала телефон в карман халата, чувствуя себя побеждённой. Но когда я уходила, боковым зрением увидела, как Дмитрий смотрит мне вслед. Не равнодушно. С любопытством исследователя, который нашёл интересную деталь в сложном механизме.

Дома меня ждал ад. Катя сидела на кухне, яростно тыкая пальцем в экран телефона. Четырнадцать лет — возраст, когда мир делится на тех, кто прав, и тех, кого нужно ненавидеть.

— Папа говорит, ты сумасшедшая, — бросила падчерица, не поднимая головы. — Что ты выдумываешь измены, потому что завидуешь Вере. Что ты разваливаешь семью.

Она показала экран. Там была переписка Игоря с кем-то (скорее всего, с Вериной подругой), где он называл меня «неадекватной» и жаловался на мою «истеричность».

Я молча положила её телефон экраном вниз. Катя дёрнулась, но я придержала её руку.

— Иди в свою комнату, Катя.

— Не указывай мне! — крикнула она.

Я не ответила. Просто развернулась и пошла в ванную. Заперла дверь. Щелчок замка прозвучал громче выстрела. Я включила воду, чтобы заглушить звуки снаружи, и села на крышку унитаза, обхватив голову руками. Вода шумела, а я всё прислушивалась: не подойдут ли к двери? Ни к мужу, ни к Кате сейчас не выйти. В кармане лежала эта проклятая бумага.

Я достала телефон и ещё раз просмотрела фотографии. Время съёмки, страница журнала, подпись. Этого мне и надо держаться. Тупик внутри госпиталя был очевиден: никто не станет связываться с семьёй генерала. В госпитале каждый мой вопрос доходил до Игоря раньше, чем я выходила из кабинета. Значит, нужно искать помощь снаружи. Рискнуть нарушить субординацию окончательно.

Ночь в госпитале была тихой и гулкой. Я проникла в архив планового отдела, используя старый ключ, который Игорь забыл в ящике стола во время нашего последнего разговора. Он всегда был небрежен, когда чувствовал своё превосходство. Эта небрежность стала моей лазейкой.

Тусклый свет аварийного освещения бросал длинные тени на стеллажи. Я искала оригиналы бланков строгой отчётности за прошлый месяц. Мне нужно было сравнить почерк Веры и того, кто ставил подпись вместо меня. Или наоборот. Кто бы это ни сделал, ошибки должны быть видны.

Руки дрожали. Я перелистывала папки, слыша собственное дыхание. Внезапно вспыхнул верхний свет, ослепив глаза.

— Стоять! Руки вверх!

Это был охранник. И за его спиной маячила фигура Игоря. Они ждали меня. Игорь знал. Он подозревал кражу документов и вызвал охрану заранее.

Паника ударила в виски, но тело среагировало быстрее разума. Я успела сделать снимок страницы с фальшивой подписью и пустого бланка, прежде чем их тени накрыли меня. Охранник видел только мой телефон в руке, а не документы. Я быстро сунула его в карман, изображая случайного посетителя, который просто зашёл «проверить свои данные».

— Что ты здесь делаешь? — голос Игоря был низким, вибрирующим от скрытой ярости.

— Искала историю болезни одного пациента, — соврала я, глядя ему прямо в глаза. — Заблудилась. Архив темный.

Игорь подошёл ближе, принюхиваясь. Он боялся. Не увольнения. Не скандала. Он боялся уголовного дела. Его агрессия, его ультиматумы, его попытки уничтожить улику — всё это было паникой человека, который чувствует, как земля уходит из-под ног. Я различала наклон и нажим на снимках. Для экспертизы этого могло не хватить, но теперь было с чем идти к Дмитрию. Это уже не измена. Это начало конца его власти.

Охранник обыскал меня поверхностно, ничего не найдя. Игорь махнул рукой, и они ушли, оставив меня одну в темноте архива. Сердце всё ещё колотилось. Я подождала, пока стихнут шаги, и только тогда позволила себе достать телефон. Фотография двух подписей лежала в памяти устройства. Чёткая. Резкая. Улика.

На следующее утро я пришла в приёмную Дмитрия. Секретарь пропустил меня без вопросов — видимо, Дмитрий дал команду. Следователь сидел за столом, разбирая бумаги. Он не поднял головы, когда я вошла.

— Я слушаю, — сказал он.

Я положила на его стол распечатанную фотографию. Две подписи. Одна моя, настоящая. Вторая — поддельная, но с теми же дефектами, что и в журнале.

Дмитрий посмотрел на снимок. Потом перевёл взгляд на меня. Долго, изучающе. Его лицо оставалось непроницаемым, но что-то изменилось в глубине глаз. Холодная вежливость сменилась профессиональным интересом.

Он медленно улыбнулся уголком рта. Это была не улыбка радости, а улыбка хищника, почувствовавшего запах крови добычи.

— Теперь мы говорим на одном языке, Елена Викторовна, — произнёс он тихо, забирая листок. — Но ты должна быть готова к тому, что этот язык убивает быстрее, чем пуля.

Глава 3

Дверь кабинета начальника планового отдела закрылась за мной с тихим щелчком, который прозвучал как выстрел в тишине коридора. Внутри пахло свежей краской и дорогим табаком — запахом власти, которую Игорь вдыхал полной грудью. Он не поднял глаз от монитора, давая мне стоять посреди его «стерильной зоны» ровно три минуты. Я считала секунды по биению пульса в висках. Я умела ждать, пока врач закончит запись и выслушает доклад. Но здесь Игорь просто держал меня перед столом — и наслаждался этим.

— Садись, Лена, — наконец бросил он, даже не повернувшись. Голос был ровным, скучающим. — У нас плановая сверка. Или ты забыла свой долг перед госпиталем?

Я не села. Вместо этого подошла к столу и положила на него распечатку рецепта. Бумага скользнула по глянцевой поверхности, остановившись прямо перед ним.

— Под моей фамилией стоит чужая подпись. В тот день я была на смене в реанимации. И доверенность, которую ты предъявляешь, я не подписывала. Это подделка, Игорь. Должностное преступление.

Он медленно поднял глаза. В них не было страха, только усталость человека, которого разбудили слишком рано.

— Протокол системы дал сбой, — сказал он, откидываясь в кресле. — Твоя подпись могла быть скопирована техническим персоналом при оцифровке архива. Если я инициирую внутреннюю проверку твоей личной жизни через отца, они найдут не только этот рецепт. Они найдут твои ночные звонки бывшему мужу из Питера. Даже оплату твоих курсов представят так, будто деньги ты взяла на складе. И тогда ты потеряешь не просто работу, Лена. Ты потеряешь право называться медсестрой. Лицензия аннулируется автоматически при уголовном деле против тебя.

Мое горло перехватил спазм. Холодный пот пробежал по спине. Он знал о звонках. Он копался в моей телефонии?

Игорь достал телефон и развернул экран ко мне. На нем было фото Кати — моей падчерицы, четырнадцатилетней девочки с большими грустными глазами. Она улыбалась, обнимая Веру за талию. Рядом надпись: «Новая мама готовит вкуснее, чем старая истеричка».

— Она уже знает, что ты «истеричка», потому что ты ходишь по госпиталю и шепчешься с коллегами о подделках, — голос Игоря стал мягче, ядовитее. — Подпиши бумагу о системной ошибке. Сохрани лицо. Сохрани Катю.

В этот момент дверь открылась без стука. Вера вошла, будто это была её квартира, а не служебный кабинет. Она поправила юбку-карандаш, ее духи — тяжелый, приторный аромат ладана — мгновенно заглушили табак.

— О, Елена Викторовна, — протянула она, игнорируя меня и глядя на Игоря. — Я тут прибралась на складе. Видишь ли, эти старые папки с хищениями... они мешают. Я их утилизировала.

Я замерла. Утилизировала? Папки, которые я видела вчера в сейфе? Она стёрла доказательства?

Игорь лишь усмехнулся, словно подтверждая её слова. Они действовали как единый механизм. Любовники? Нет. Сообщники.

— Компромисс, Лена, — продолжила Вера, подходя ближе и кладя руку на плечо Игоря. Он даже не убрал её руку. — Мы можем перевести тебя в поликлинику района. Спокойная работа, нет смены, нет стресса. Но ты должна забыть, что вообще заходила сюда сегодня.

Они смотрели на меня как на букашку, которую можно раздавить пальцем. Их уверенность строилась на образе покорной жены, которая боится потерять статус. Я почувствовала, как внутри что-то лопнуло. Не сердце. Страх.

— А какая процедура проверки личной жизни? — спросила я тихо.

Игорь удивленно поднял бровь.

— Что?

— На каком основании? Кто именно будет проводить проверку кадров? Какой приказ генерала лежит в основе этого давления? — я задавала вопросы, пока он не успел снова перебить меня. — Если вы хотите подать на меня в суд за клевету, нам нужно оформить повестку. Если вы угрожаете увольнением по собственному желанию, это незаконно без основания. Вы нарушаете порядок информирования сотрудника.

Лицо Веры исказилось. Игорь перестал улыбаться. Он ожидал слёз, а получил бюрократический щит. Игорь отодвинул бумагу, которую хотел заставить меня подписать. Этой маленькой передышкой я и воспользовалась.

— Вон, — рявкнул он.

Я вышла. Коридор встретил меня гулом вентиляции. Кабинет кадров находился напротив. Начальник отдела кадров, Семеныч, стоял у окна, куря электронную сигарету. Он увидел меня и вздохнул.

— Лен, ну чего ты добиваешься? — пробасил он. — Игорь позвонил. Говорит, у тебя нервный срыв. Лучше бы ты ушла сама. Пока не позорились. Не надо мне подписывать приказы об увольнениях по статье, там всё равно ничего не найду, кроме твоего «истерического поведения».

Сердце колотилось так, что хотелось выплюнуть его на пол. Но я вспомнила протокол реанимации: «Не паникуй. Оцени дыхательные пути. Дай кислород».

— Семеныч, — сказала я, доставая блокнот. — Мне нужно письменное обоснование претензий к моему профессиональному поведению за последние полгода. Согласно трудовому кодексу, я имею право знакомиться с материалами дела до издания приказа. Если вы отказываетесь предоставить документ, я буду вынуждена обратиться в прокуратуру по факту препятствования законной деятельности сотрудника.

Семеныч закашлялся. Он понимал: прямо сейчас у них нет оснований для увольнения. Только словесные угрозы. А подписывать обвинение только с чужих слов Семеныч не хотел.