Человек на подмену

— Мама?

— Умерла.

— Давно?

Я назвал срок. Нина Андреевна опустила глаза.

— Понимаю.

Я не был уверен, что понимает. Мне и самому было трудно понять, что именно чувствую, когда называю срок. В основном пустоту возле фразы, которую полагается сказать дальше. Я допил чай, хотя он был слишком горячим. Нина Андреевна достала альбом. Не тот, что на телефоне, настоящий, тяжёлый, с прозрачными листами. Поставила между нами и сразу повернула так, чтобы я видел лучше. В первом ряду была свадьба. Она молодая, волосы высоко убраны, Виктор в костюме, который был ему тесен даже тогда.

— Здесь ещё мама его жива, — сказала она, показывая женщину сбоку.

Я кивнул. Не знал, что делать с этим сообщением. Люди на старых фотографиях почти всегда оказывались живы только на фотографиях. Но для неё была разница, кто тогда ещё стоял рядом и кого уже не было. Она рассказала про ресторан. Как не хватило салатов, как один родственник приехал поздно, как испортили музыку. Говорила с раздражением, в котором чувствовалась нежность. Я смотрел на её молодое лицо и пытался представить ту же женщину сейчас, снимающую кофту в комнате. Эта мысль возникала сама, и я возвращал взгляд на альбом, пока она не успевала заметить. На одной фотографии Виктор стоял с маленьким мальчиком. Нина Андреевна перелистнула быстрее. Я спросил, сын ли это.

— Да. Кирилл.

Не сказала «наш». Я заметил. Сейчас это почти ничего не значило, но потом из таких мелочей складывались чужие семьи, в которых приходилось сидеть.

— Он взрослый уже, — добавила она. — Свои дела.

— Приезжает?

Нина Андреевна посмотрела на меня.

— Когда нужно, приезжает.

— Понятно, — сказал я.

Она вернулась на предыдущую страницу. Я подтянул чашку поближе и чуть не поставил на край альбома. Она ещё некоторое время держала палец на краю страницы, потом сказала:

— Кирилл хороший. Вы не подумайте.

Я ничего про Кирилла подумать не успел, кроме того, что он не приезжает. Теперь приходилось делать вид, будто исправляю первое впечатление.

— Взрослый же. Работа.

— Ну да.

Она закрыла альбом, но оставила ладонь сверху.

— Он не мой сын. Викторов. Мы уже потом сошлись.

Я кивнул. Эту разницу я уже заметил.

— Вы ладили?

Она посмотрела на меня. Я опять перешёл границу вопросом, но на этот раз она ответила.

— По-разному. Он маленький был. Ему хотелось, чтобы отец жил с матерью. Кому бы не хотелось.

Я представил мальчика за этим столом. Нина Андреевна моложе, Виктор моложе, все вещи ещё не приобрели особого значения. Люди просто не могут договориться, кому куда поставить чашку.

— Сначала он меня по имени называл. Потом опять на «вы». Смотря как с Виктором поссорится.

Она чуть улыбнулась.

— Я и сама не подарок.

Мне понравилось это признание. Я придвинул чашку.

— Никто не подарок, — сказал я.

Она посмотрела на меня без улыбки. Я взял печенье, которого не хотел.

— Он на похоронах всё сделал, — сказала она. — Сам. Я тогда ничего не соображала.

Я спросил, давно ли умер Виктор. Нина Андреевна назвала месяц. Я начал считать про себя, сколько прошло, и потерял счёт на её следующей фразе. Она встала, налила ещё чаю. Я смотрел на руку возле чайника, на кольцо. Подумал, снимает ли она его на ночь. Не потому, что интересовало кольцо. В комнате было тепло. После еды хотелось лечь на диван. Она ушла за чайником, и я представил, как остаюсь здесь до утра. Не в гостях. Можно снять чужую рубашку, оставить носки возле кровати. Потом она вернулась, и я выпрямился.

— У вас уютно, — сказал я.

— Обычная квартира.

Она оглянулась, будто впервые увидела стену. Мне показалось, что сейчас попросит заметить какой-нибудь ремонт, картину. Но она просто выключила лишний свет в коридоре. Я не помог убрать посуду. На блюдце оставалось печенье, я взял последнее. Крошки посыпались на брюки. Собрал ладонью и сидел с зажатым кулаком. Вернувшись с кухни, Нина Андреевна заметила это, принесла салфетку и спросила, положить ли ещё печенья.

— Нет, спасибо.

Она унесла пустое блюдце. Я сунул скомканную салфетку в карман. Мы снова открыли альбом. Виктор на другой странице держал рыбу, размер которой подчёркивал вытянутыми руками. Нина Андреевна засмеялась.

— Вот. Здесь всех замучил. Ехали домой, она уже пахнет, а он всё говорит, надо сфотографировать.

Я тоже засмеялся. Мёртвый мужчина на секунду перестал быть соперником, которому даже после смерти принадлежал этот дом. Оказался просто человеком, принёсшим в машину рыбу. Мне стало легче. Я мог сидеть в его рубашке, если не требовалось всю дорогу уважать её как святыню. Потом показала дачу. Грядки, недостроенная баня, стол под деревом. У стола стояли пластиковые стулья, на одном сидел Виктор с голым животом. Я подумал, как странно: человек может выглядеть смешно на снимке, а после смерти всё равно приходится говорить о нём осторожно.

— Он хотел всё сам, — сказала Нина Андреевна. — А потом звал людей, чтобы переделывали.

Я засмеялся. Она тоже, но сразу перестала, как будто смех оказался лишним. Я снова стал серьёзным. Нужно было всё время ловить, на сколько секунд разрешено определённое лицо. Она закрыла альбом и не убрала. На обложке остался след от влажного пальца. Некоторое время мы смотрели на него оба. Мне захотелось узнать время, но телефон лежал в комнате. Спрашивать было невежливо. Я посмотрел на часы над дверью, стараясь сделать это незаметно. Нина Андреевна заметила.

— Уже скоро, — сказала она.

— Я не тороплюсь.

Это прозвучало автоматически. Я торопился домой, к бутылке и свободе не следить за лицом, но ещё больше хотел, чтобы она думала, будто не тороплюсь. Она спросила, не хочу ли взять немного еды с собой. Я сразу захотел, но ответил: не надо. Она повторила, я согласился. Пока упаковывала, чувствовал, что со мной обращаются как с нуждающимся, хотя это был ужин, за который я ещё и деньги получу. Нина Андреевна нашла контейнер с синей крышкой. Положила картошку, мясо, ещё кусок, закрыла. Сказала, что контейнер возвращать не обязательно. Я поблагодарил и решил вернуть, чтобы не думала, будто я тот человек, которому нужны чужие коробочки.

В коридоре, уже переодетый, стоял с контейнером в руках и не знал, куда его поставить, пока обуваюсь. Она взяла подержать. Так она на несколько секунд стала похожа на женщину, которая провожает мужчину из дома и складывает ему еду на работу. Мы оба молчали. Возможно, только я видел эту сцену таким образом. Она протянула пять тысяч одной купюрой. Я взял. Посмотрел на свет машинально и сразу почувствовал, что сделал некрасиво.

— Спасибо, — сказал я.

— Это вам спасибо.

У двери она попросила никому не рассказывать.

— Даже Славе. Он знает только, что мне помощь нужна.

Я согласился.

— Если я ещё позвоню…

— Позвоните.

— Вам не тяжело?

Я подумал, что за два с небольшим часа заработал больше, чем за день на разгрузке. Поел. Посидел в тепле.

— Нормально, — сказал я.

Получив купюру, я сразу почувствовал, что вечер кончился. До этого всё ещё нужно было смотреть, отвечать, ждать. Теперь можно было думать о своём. Я пожалел, что она не заплатила в начале. Тогда пришлось бы всё это время следить, не передумает ли попросить обратно. На лестничной площадке запах квартиры ещё оставался на руках. Снял перчатку, понюхал пальцы и подумал о её шее. Потом о муже, который умер недавно. Стыдно не стало. Только немного неловко перед самим собой за то, как быстро всё превращается в желание. Контейнер оттягивал пакет. В магазине я держал его осторожно, боясь открыть крышку. Пятитысячная лежала отдельно от мелочи. Пока кассир рассматривала купюру, мне стало неприятно: как будто подозревают, что я не мог заработать такую сам.

Дома разогрел часть картошки. Съел стоя, потом налил. В рубашке Виктора было тесно, в своей футболке снова удобно. Я сел перед ноутбуком, открыл видео и не стал смотреть. Всё время возвращался мыслями в кухню с часами. Написал Нине Андреевне: «Спасибо за еду, очень вкусно». Она ответила: «На здоровье. И спасибо вам». Эту фразу я прочитал несколько раз. Деньги мне уже дали, но похвала почему-то была нужна отдельно. Я поставил телефон рядом с бутылкой. Нина Андреевна больше не писала. Я стал смотреть, давно ли она была в сети, и сердился на себя за это занятие.

Перед сном пересчитал деньги. Отложил часть на коммуналку. Утром переложил обратно в кошелёк: оплатить можно и вечером. Если деньги останутся отдельной стопкой, всё время кажется, что их уже нет. Контейнер помыл через день. Крышку не сразу удалось отмыть от жира. Я тёр губкой, потом оставил отмокать. К пятнице контейнер был чистый и стоял на подоконнике. Не выбросил, не отнёс. Иногда смотрел на него и вспоминал, что может быть ещё один ужин.

3

Сына я увидел в воскресенье. До этого было три дня, которые плохо отделялись друг от друга. Нина Андреевна позвонила в четверг и пригласила на субботу. Я согласился. В пятницу Слава предложил разгрузку, я тоже согласился и не пришёл. Проснулся, когда телефон уже перестал звонить. Написал, что давление. Он ответил: «Понял». Это было хуже ругани. Ругань давала возможность обидеться.

В субботу я доехал до Нины Андреевны, но она не впустила. Открыла дверь, посмотрела и сказала:

— Вы же обещали.

Я попытался улыбнуться. Она закрыла дверь не сразу, и эти несколько секунд я всё ещё надеялся, что передумает. Дома у меня оставалось немного денег, но ехать обратно голодным было особенно обидно. Я купил готовый салат и бутылку, половину салата съел возле магазина пластмассовой вилкой.

Вечером написал Нине Андреевне извинение. Потом ещё одно. На третьем сообщении она ответила: «Пожалуйста, больше сегодня не пишите».

В воскресенье свет из окна был такой белый, что я решил: выпал свежий снег. Потом понял, что смотрю на стену, а окно у меня за спиной. Во рту стоял металлический вкус. Простыня была мокрой возле шеи. Сердце билось быстро, каждое движение отдавалось толчком в животе. Я хотел повернуться и не мог решить, на какую сторону будет легче.

На стуле сидел Миша. Не на том, где лежала одежда. На втором, который обычно стоял у стола. Он придвинул его к кровати и сидел, положив локти на колени. В тёмной толстовке, в носках, с длинными ступнями, которые в этом возрасте растут быстрее всего остального.

Закрыл глаза и подождал: пока не смотрю, он должен исчезнуть. Но Миша остался на стуле и даже не переменил позы.

— Ты чего? — спросил я.

Слова вышли шёпотом. Миша пожал плечами. Я знал, что ему четырнадцать. Знал, где он ходит в школу, хотя сейчас не мог вспомнить номер. Знал, что мы поссорились. Эти сведения не приходилось доставать из памяти: они просто стояли рядом со всем остальным, как кухня рядом с комнатой. И ещё я знал, что он умер. От этой мысли живот свело так, что пришлось согнуться. Я закашлялся. Миша отвернулся к окну.

— Воды дай.

Он не двинулся.

— Миш.

— Сам возьми.

Я попытался сесть. В голове что-то поплыло. На подоконнике лежал его телефон, экраном вниз. Я узнал чехол и сразу почувствовал вину. Обещал новый на день рождения, а потом сказал, что этот ещё нормальный. Зачем я это сказал? Можно было хотя бы не обещать.

— Ты давно здесь?

Он провёл ногтем по обивке стула. Из манжеты тёмной толстовки торчала светлая нитка. Миша наматывал её на палец, стягивал ногтями два узелка, один возле другого.

— Тебе плохо?

— Нормально.

Сказал сыну то же, что вчера женщине у двери. Я смотрел на его уши, на тонкую шею, на волосы, примятые с одной стороны. В нём всё было знакомым и в то же время таким, чего я не замечал, пока он был жив. Хотел спросить, больно ли было. Вместо этого сказал:

— Ты ел?

Миша посмотрел на меня.

— А есть что?

В холодильнике, кажется, оставались сосиски, если только я не оставил на полке пустую плёнку. Я поднимался ночью, точно поднимался, но зачем — не помнил.

— Сейчас сделаю.

— Не надо.

Он сказал это без злости. Подростковая усталость, такая обидная взрослому: тебе ещё не дали закончить, а уже знают, чем всё обернётся.

— Я хотел тебе позвонить, — сказал я.

Миша молчал.

— Тогда. Я собирался. Просто…

Я не мог вспомнить, что произошло. Был вечер, телефон, я не ответил. Потом были люди, которые смотрели так, будто я должен сам догадаться. Я помнил своё горе гораздо отчётливее самого события. Как стыдно было выйти в магазин. Как невозможно было произнести слово «сын», потому что сразу спрашивали, сколько лет.

— Я не знал, — сказал я.

Миша поднял голову.

— Ты всегда так говоришь.

Я заплакал. Сначала только потекло из глаз, потом задрожал подбородок. Спрятаться было некуда. Я отвернулся к стене, где проступило тёмное пятно от подушки. Хотелось, чтобы Миша положил руку на спину. Хотелось проверить, тёплая ли. За стеной заработала дрель. Я дёрнулся и сел. Стул был пустой. На подоконнике лежала моя зажигалка. Я ещё долго сидел, прислушиваясь к кухне. Дрель выключили. По батарее несколько раз стукнули. Во дворе сработала сигнализация. Я встал. Дошёл до ванной, держась за дверной косяк. Умылся, выпил воды из сложенной ладони. В зеркале лицо казалось чужим, распухшим под глазами. Я сказал вслух:

— Миша.

Это ничего не изменило. Вернулся в комнату. Посмотрел фотографии в телефоне. Никакой последовательности, только листал. Еда, скриншоты, собственное лицо, объявления, чужие картинки. Детей не было. Открыл переписку с Мариной. Долго смотрел на последнее «спасибо» и пытался вспомнить её беременной. Не получалось. Помнил, как она спрашивала, будем ли мы когда-нибудь жить нормально. Я ответил, что сначала надо разобраться с работой. Она сказала: «Ты всё время сначала». Разговор был, ребёнка не было. Мы предохранялись. Я даже гордился этим: хотя бы здесь веду себя ответственно.

Я сел на кровать. Сына у меня не было. Произнёс это вслух. Подождал. Ещё раз. Мне стало холодно, хотя лоб был мокрый. На сиденье белела короткая нитка с двумя узелками. Я взял её, попробовал развязать один. Он только затянулся. Такая могла оторваться и от моей одежды. Я ведь смотрел на стул ещё ночью. Может, заметил тогда. Под ниткой обивка была холодная. Я посмотрел на дверь. Замок был закрыт изнутри.

В телефоне набрал вопрос и не отправил. Стер. Написал иначе: «Может ли после алкоголя казаться, что у тебя есть воспоминания, которых нет?» Ответ заставил отложить телефон. Слова про необходимость помощи были слишком прямыми. Я хотел объяснение, которое позволит остаться дома. Несколько часов лежал, не включая ничего. Боялся уснуть. Потом задремал и проснулся от уведомления. Нина Андреевна написала: «Надеюсь, вы в порядке. Больше так нельзя». Я ответил, что всё нормально. К вечеру появилось желание есть. Я сварил яйца, пересолил, съел оба. Постепенно комната снова стала комнатой. На месте мальчика теперь можно было представить только мальчика. Это уже было легче. Я решил, что больше не буду пить несколько дней подряд.

В понедельник я встал раньше будильника. Не от бодрости: просто больше не мог лежать. Простыня казалась грязной, подушка пахла потом, а если переворачивался лицом к комнате, видел стул. На нём уже лежала одежда, но это не помогало. Нужно было выйти и несколько часов смотреть на вещи, которые не принадлежали мне. На кухне запустил стирку. Когда вода зашумела в машине, стало немного спокойнее. От шума можно было ждать только того, что известно заранее. Я посмотрел на оставшееся время. Почти два часа. Столько же потребовалось, чтобы заработать тысячу на разгрузке. А здесь просто сиди, пока крутится. Попытался позавтракать. Хлеб плохо проходил. Приходилось запивать, а от воды сразу начинало подташнивать. Я оставил половину, открыл окно. На улице у мусорных баков стояла машина, двое рабочих опрокидывали контейнер. Один рассказывал что-то второму и смеялся. Было невозможно понять, как люди способны смеяться так рано.

Телефон лежал передо мной. Я несколько раз перечитал вчерашний вопрос про воспоминания. Собеседник спрашивал, один ли я сейчас. Сообщение казалось слишком человеческим, и от этого раздражало. Я не ответил. Не хотелось, чтобы в переписке осталось ещё одно место, где некому прийти. Потом написал: «Сегодня уже лучше». Это было не совсем так. Лучше стало телу, но квартира ещё хранила то, чего в ней не было. Мне хотелось восстановить вчерашнее утро по минутам, найти переход. Вот я лежу, вот открываю глаза, вот вижу. Где именно обычное стало невозможным? Никакого шва не находилось. Всё выглядело непрерывно, как воспоминание о магазине или работе.

В ящике под телевизором лежали старые фотографии. Я достал. Бумажные снимки почему-то казались надёжнее телефона. На одном был я в школьной форме, на другом мать у какого-то куста, на третьем отец, которого помнил плохо. Детей моего возраста там было много. Ребёнка, которого я называл сыном, не было. Я рассматривал лица двоюродных братьев, соседских мальчишек, одноклассников. Может, мозг взял кого-нибудь из них и подставил. Хотелось найти похожего. Это позволило бы считать дело закрытым. Чем дольше смотрел, тем менее знакомыми становились все сразу. Одна фотография прилипла к другой. Я потянул, угол надорвался. На обороте проступила мамина запись: год, место, фамилии. Она знала, что нужно подписывать, иначе забудется. Я ничего не подписывал. Теперь не мог вспомнить даже, где мы стоим. В детстве мне казалось, что взрослые точно знают, какая жизнь у них была. Мать могла назвать год покупки холодильника. Отец помнил, когда поменяли окна. Я в тридцать восемь не всегда помнил, чем закончил прошлый четверг. Некоторые месяцы состояли из повторявшихся комнат, и переставить их местами было бы легко.

Фотографии убрал обратно. Оставил одну, где был сам лет в четырнадцать. Нос длиннее, чем хотелось, волосы стоят дыбом. Повернул к окну. Сходство было или мне хотелось его найти. Я убрал и эту. Стирала машина. Вода уносила грязь по трубе, и это была единственная перемена, которую сегодня можно было проверить. К обеду пошёл за молоком. Хотел не столько купить, сколько выйти с понятной целью. На лестнице заметил след от собачьей лапы в засохшей грязи. Всё было обычным и оттого немного успокаивало. На улице пришлось обойти лужу. Я специально смотрел под ноги, чтобы не смотреть в лица подростков возле магазина. Возле холодильника с заморозкой увидел Антона Серова. Он стоял у холодильника с пельменями и держал телефон плечом, освобождая руки. Я узнал его по голосу. В школе у него был такой же нетерпеливый голос, только выше.

— Пинчук?

Я сделал вид, что только сейчас заметил. Мы пожали руки. Антон успел обрасти животом и бородой, в которой возле подбородка проступала седина. На лбу остался тонкий шрам. В восьмом классе мы играли в футбол возле школы, он налетел на торчащий край ограды. Я помнил кровь на его спортивной кофте и почему-то то, как завуч заставила нас вымыть мяч. Антон в отделе замороженных продуктов сначала говорил со мной так, будто мы виделись недавно. Это было удобно. Не понадобилось пересказывать десять лет, прежде чем спросить, где работаешь. Но после первых фраз выяснилось, что за эти годы у него накопились мастерская, ребёнок, кредит, работник, который уехал к родителям и не вернулся. У меня получилось только «пока разное». Он рассказывал про мастерскую без гордости. Там текло с потолка, хозяин помещения обещал починить. Я почему-то обрадовался протечке. Сразу перестал представлять его жизнь такой ровной.

— А помнишь Лебедеву? — спросил он.

Я не вспомнил, какую.

— Математичка. Вечно говорила: вы потом ко мне придёте и спасибо скажете.

Я вспомнил. Она наказывала нас оставаться после уроков и решать примеры, которые мы уже решили неправильно. Антон засмеялся.

— Хотел бы прийти. Сказать: спасибо, Тамара Николаевна, умею теперь считать, сколько должен банку.

Я тоже засмеялся. Впервые за несколько дней это получилось сразу, без усилия. Мы постояли между холодильниками, вспоминая школу. Он помнил людей по именам, я чаще по тому, что со мной делали или чего мне не дали. Мы словно учились в разных классах, которые случайно занимали одну комнату. Про дочь он сказал мельком: тринадцать, с матерью спорит, со мной пока разговаривает. Я почувствовал, как сжало живот. Спросил, учится ли она здесь. Он назвал школу. Число ничего не вызвало. Вчера я был уверен, что знаю школу Миши, хотя и тогда не мог вспомнить номер.

Антон вспомнил ещё одного одноклассника. Тот умер осенью. Я не сразу узнал фамилию. Потом вспомнил мальчика за третьей партой, который всё время одалживал ручки и возвращал без колпачка.

— Сорок не было, — сказал Антон.

Мне было тридцать восемь. Число вдруг перестало быть возрастом, стало расстоянием до чужого конца, которое нельзя измерить точно. Я спросил, отчего. Антон ответил неуверенно: что-то с сердцем, долго не обращался. Ничего определённого. Я тут же почувствовал грудь. До этого не болела. Теперь боль нашлась, слабая, достаточная, чтобы испортить разговор.

— Ты на встречу класса ходил? — спросил он.

Я не знал, что была встреча.

— Нет.

— Да я тоже не смог. Фотки прислали. Все такие взрослые.

Мы улыбнулись. Слово было точное и неприятное. Я выглядел взрослым, но не чувствовал, что умею то, что за этим полагается. У других появились дети, работа, собственные истории, про которые можно рассказать за столом. Я думал, какие вопросы придётся обходить, если всё-таки позовут.

— Ты где сейчас?

Я сказал про подработки.

— Руками что-нибудь умеешь?

— Не особо.

— У меня мастерская. Стиралки, холодильники. Иногда нужно помочь занести, вынести. Мастер сам возится, одному неудобно. Если хочешь, дам номер.

Он говорил без жалости.

— А платишь как?

Антон назвал условия. Не богато, но выходило чаще, чем у Славы. Я прикинул. Нужны были подъёмы, звонки, адреса. Самое неприятное: люди будут ждать, а если не придёшь, заметят.

— Давай попробуем, — сказал я.

Он записал номер.

— Ты же не пьёшь сейчас?

Я усмехнулся.

— В смысле?

— В прямом. Мне с похмелья не надо. Технику уронишь — клиенту объяснять мне.

Внутри сразу стало тесно.

— Нормально всё.

— Ладно. Завтра к девяти можешь?

Я мог. По крайней мере, в магазине это казалось возможным. Он ушёл с пельменями, а я остался возле молока. Рассматривал упаковки, пока не вспомнил, что именно за ним пришёл. На выходе обнаружил в корзине ещё сигареты, которые взял автоматически.

Дома телефон с его номером лежал на столе. Я записал «Антон школа». Потом изменил на «Антон работа». Слово «работа» казалось обещанием, которое лучше видеть каждый раз, когда он звонит. Вечером выстирал носки отдельно, потому что бельё из машинки уже развесил и не хотел запускать снова. Вода в тазу стала серая. Я смотрел, как она стекает, и впервые за день не думал о стуле. Просто отжимал носки, по одному, ровно укладывал на батарею.

Дома нашёл группу класса. Раньше вышел из неё, потому что слишком много писали. Теперь пришлось искать через знакомое имя. На фотографии сидели люди в кафе. Лица располнели, причёски изменились, несколько человек я не узнал. Они улыбались так, будто хорошо знали, кто рядом. Я увеличивал снимок по частям. У кого часы, у кого кольцо, кто похудел, кто выглядит хуже. Поймал себя на том, что ищу именно тех, кто хуже. Когда находил, становилось легче. Антон на фотографии отсутствовал. У него была работа, из-за которой не приехал. У меня могла быть только причина, почему не захотел.

В группе нашёл сообщение обо мне: кто-то спрашивал, есть ли контакт Пинчука. Ответили, что не знают. Я посмотрел на дату. Давно. Некоторое время хотелось написать: «Вот он я». Потом представил, как сообщение повиснет между поздравлением с праздником и чужой шуткой, и закрыл. Они могли бы написать ещё раз. Хотя бы спросить, почему не пришёл. Я вернулся к началу переписки, нашёл старое приглашение. Под ним стояло моё: «Посмотрим».