Соль и кровь. Книга 3. Жемчужный налог

Он постучал тростью об пол.

— Корона хочет, чтобы мы ловили для неё рыбу, — сказал он. — Это первое. Корона хочет, чтобы мы сдавали ей своих. Это третье. Вейрон говорит — первое не страшно. Вейрон говорит — третье даже хорошо. Мать в Ольхове. — Он помолчал. — У меня тоже была мать. В Ольхове. Её повесили, когда мне было двенадцать. За то, что прятала в подполе беглого ветроплёта. Ему было десять. Его тоже повесили. Рядом.

Тишина в «Пустом Якоре» стала такой, что Исса слышала, как трещит фитиль в лампе у стойки.

— Я не буду голосовать сегодня, — сказал Гроан. — И вы не будете. Сезон Штормов — длинный. Три месяца. Блокады в Сезон не будет — фрегаты в такую погоду у ворот не стоят. Значит, время есть. — Он посмотрел — не видя — в сторону Вейрона. — Голосовать будем в конце Сезона. Перед первым выходом. Все сорок. Как седьмая статья велит. При всех.

Вейрон открыл рот.

— Это я сказал, — сказал Гроан. И снова опустил подбородок на руки, и закрыл глаза.

* * *

Капитаны расходились долго. Исса стояла у двери, у бочки Олафа, ждала, пока Гардт заберёт оружие. Мимо проходили люди. Кто-то кивал ей. Кто-то отворачивался. Сайм Весло прошёл мимо, задев её плечом, и не извинился. Вейрон прошёл мимо и улыбнулся.

Хуго Сеть остановился рядом с Гардтом.

— Пойдём выпьем, — сказал он. — Старое вспомним. «Серый Буйвол». Абордаж у Кривой Банки. Помнишь?

— Помню, — сказал Гардт.

— Ну так пойдём.

Гардт посмотрел на Иссу. Исса кивнула.

— Иди, Гардт.

Они ушли вместе — два больших, тяжёлых, немолодых человека с одинаковыми якорями на предплечьях. Исса смотрела им вслед. Хуго что-то говорил, Гардт молчал и слушал. У поворота к Кривому причалу Хуго вдруг остановился и сказал — Исса не слышала что, — и Гардт тоже остановился. Посмотрел на него. Покачал головой.

Хуго пожал плечами. Они пошли дальше.

— Корвен.

Марта стояла рядом. Трубка в зубах. Глаза — маленькие, злые, весёлые.

— Ты дура, — сказала она.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь, — сказала Марта. — Ты думаешь, что дура, потому что встала. Нет. Встать — это ещё ничего. Ты дура, потому что сказала правду. Вслух. Всем. — Она пыхнула трубкой. — «Я не пойду на охоту». «Я не дам ни одной головы». — Она передразнила — точно, зло. — Ты кому это сказала? Тридцати восьми капитанам. Из которых двадцать — за налог, потому что боятся блокады. И десять — за налог, потому что у них мать на Венце. И пять — за налог, потому что Вейрон им заплатит. — Она помолчала. — Ты им всем сказала, что ты — против них. Всех. Сразу.

— Я и есть против.

— Да хоть против самого Кормчего! — Марта выдернула трубку изо рта. — Это не значит, что надо им об этом говорить! — Она сунула трубку обратно. — Вейрон тебя подставил, как ребёнка. Он ждал, что ты встанешь. Он знал. И ты встала. И сказала. И теперь он может сказать: «Корвен — против Братства». И про рыбу. — Она прищурилась. — Это он про что, кстати? Про рыбу?

Исса не ответила.

Марта смотрела на неё долго. Потом медленно вынула трубку изо рта.

— Ага, — сказала она. — Ага. Вот оно что.

— Что?

— Ничего. — Марта сунула трубку обратно. — Завтра. Вечером. На «Лисице». Как договаривались. — Она повернулась. — И, Корвен.

— Что?

— Гроан выиграл нам три месяца. Старик выиграл. Сам. Ценой того, что про мать при всех сказал, — а он про неё шестьдесят лет никому не говорил. — Она помолчала. — Не просри их, эти три месяца. Девочка.

И ушла.

Исса стояла у двери «Пустого Якоря». Над Гаванью шёл дождь — второй день, мелкий, серый, бесконечный. Якорь над дверью висел неподвижно.

Ветра не было.

Глава третья

Уроки Красной Марты

«Лисица» стояла у пятого причала, самого дальнего, у восточного края лагуны, — так далеко, что от «Пустого Якоря» до неё было полчаса ходу по мокрым доскам. Марта говорила, что это нарочно. Что кто хочет к ней прийти — пусть идёт полчаса. За полчаса, говорила она, человек успевает передумать, а кто не передумал — тот пришёл по делу.

Исса шла под дождём и не передумала.

«Лисица» была старая. Старше «Вдовьей Доли», старше Иссы, может, старше самой Марты. Низкий, широкий, крутобокий бриг с потемневшим корпусом и с носовой фигурой — лисой, вырезанной из дерева и выкрашенной в ярко-рыжий, такой же, как волосы хозяйки. Краску на лисе обновляли каждый сезон. Больше на «Лисице» не обновляли ничего.

Каюта у Марты была маленькая и вся заставлена. Сундуки, ящики, бочонки, связки сушёной рыбы, клетка с попугаем — тем самым, без хвоста, Исса узнала его, — который, видимо, переехал сюда от Марго с Кривого причала. На стенах — карты. Не морские. Исса сначала не поняла какие, а потом поняла: это были карты Гавани. Все причалы, все склады, все дома на склоне. И на каждом — пометки. Имена. Цифры. Стрелки. Кружки, крестики, линии.

— Садись, — сказала Марта. Она сидела за столом, заваленным бумагами, с трубкой в зубах и с кружкой в руке. — На сундук садись. Стулья — для тех, кто платит.

Исса села на сундук.

— Пить будешь?

— Нет.

— Будешь, — сказала Марта и налила ей. Ром. Тёмный, густой, пахнущий патокой. — У меня не пьют только мертвецы и инквизиторы. Ты не инквизитор.

Исса взяла кружку. Не пила.

Марта смотрела на неё через стол. Маленькие злые весёлые глаза. Дым из трубки поднимался к потолку и расплывался там серым облаком.

— Ну, — сказала Марта. — Давай сначала. Скажи мне, Корвен. Сколько капитанов в Гавани за налог?

* * *

— Не знаю, — сказала Исса.

— А ты прикинь.

Исса подумала. Вспомнила «Пустой Якорь». Лица. Голоса.

— Половина, — сказала она. — Может, больше.

— Двадцать три, — сказала Марта. — Из сорока. Это сегодня. Через месяц, если ничего не делать, — двадцать восемь. Через три — тридцать пять. — Она пыхнула трубкой. — А теперь скажи мне, почему они за налог.

— Боятся блокады.

— Это одни. А другие?

— Матери на Венце.

— Это вторые. А третьи?

Исса помолчала.

— Вейрон им платит?

— Вейрон им пока не платит, — сказала Марта. — Вейрону пока нечем. Но скоро будет чем. — Она постучала пальцем с двумя кольцами по стопке бумаг на столе. — Мне Марго сказала, что в Гавань на прошлой неделе пришла лиговая шхуна. Тихо пришла, без шума. Встала у Ханнека на ремонт. На ремонт, — Марта фыркнула, — в Сезон Штормов. А на шхуне — человек. Высокий, тощий, в тёмном. Вежливый. Ходит по Гавани. Ни с кем не говорит. Смотрит.

Исса похолодела.

— Оссель.

— Ты его знаешь, — сказала Марта. Не спросила.

— Знаю.

— Ну вот. Значит, скоро у Вейрона будут деньги. Лиговые. — Марта поставила кружку. — Лиге, девочка, налог выгоден. Ты не думала почему?

— Нет.

— Потому что Гавань, которая платит Короне жемчугом, — это Гавань, которая должна этот жемчуг где-то добывать. Охотой. А охота — это сети, лодки, люди, припасы. А где мы всё это берём? — Она развела руками. — У Лиги. В долг. Под проценты. — Марта помолчала. — Через два года вся Гавань будет должна Сальту. Каждый корабль. И тогда Сальт скажет — и Гавань сделает. Что угодно. — Она снова взяла кружку. — Лига не хочет нас уничтожить, девочка. Лига хочет нас купить. Это хуже.

Исса сидела на сундуке и смотрела на неё. Она никогда не думала об этом так. Никогда.

— Откуда вы всё это знаете? — спросила она.

Марта засмеялась — хрипло, через дым.

— Оттуда, — сказала она, — откуда ты знаешь, где в Пятке мель. Смотрю. Сорок лет. — Она кивнула на стены, на карты Гавани, исписанные пометками. — Ты читаешь воду. Я читаю людей. Это то же самое. Только люди врут чаще.

* * *

— Значит, так, — сказала Марта. — Нам нужно двадцать один голос. Половина и ещё один. Против налога. В конце Сезона. — Она загнула палец. — Гроан — раз. Я — два. Ты — три. — Загнула ещё. — Ещё двенадцать — те, кто и так против. Охотиться не умеют, или не хотят, или им противно, или Корону ненавидят. Это пятнадцать. — Она посмотрела на свою руку с загнутыми пальцами. — Нам нужно ещё шесть.

— Где их взять?

— Вот, — сказала Марта, — вот это правильный вопрос. Наконец-то.

Она встала. Подошла к стене. К карте Гавани. Ткнула пальцем в причал.

— Рыжий Бенно. «Ласточка». Ты его знаешь. Он за налог, потому что боится блокады. У него в долгу Ханнек — у Ханнека он, то есть. Ханнек ему не даст в долг больше, если будет блокада, — Ханнеку ведь тоже от блокады плохо. А если Ханнек ему скажет, что даст в долг, если Бенно проголосует против, — Бенно проголосует против. — Она перевела палец. — Хромой Тейс. «Сельдь». У него старший сын на Венце, в Коронном флоте служит. Тейс за налог, потому что амнистия — и сына увидит. А сыну его, мне Марго сказала, — сыну его в прошлом месяце дали офицерский патент. Если отец станет капером Короны — сыну конец. Офицеру не положено отца-пирата. — Она помолчала. — Тейсу надо это объяснить. Тихо. Не мне — мне он не поверит. Кому-то, кому поверит.

— Кому?

— Тебе.

Исса уставилась на неё.

— Мне?

— Тебе. Тейс тебя любит. Ты его в позапрошлом году с банки сняла, у Длинной Косы. Помнишь? Он сидел там два дня, все мимо шли, а ты сняла. — Марта усмехнулась. — Ты не помнишь. А он помнит. Люди помнят, когда их снимают с банки.

Исса помнила. Смутно. Старая шхуна на мели, отлив, люди на палубе машут руками. Она подошла, кинула конец. Ничего особенного. Так делали все. Не все, поправила она себя. Все шли мимо.

— Хорошо, — сказала она. — Я с ним поговорю.

— Поговоришь, — согласилась Марта. — А как?

— Скажу ему про сына.

— Как скажешь?

— Скажу: если станешь капером — сыну конец.

Марта долго смотрела на неё. Потом вздохнула. Тяжело. Как вздыхают над ребёнком, который в пятый раз наступил в ту же лужу.

— Вот, — сказала она. — Вот поэтому я тебя и позвала.

* * *

Это длилось три недели.

Каждый вечер Исса шла по мокрым доскам полчаса до «Лисицы». Каждый вечер Марта наливала ей ром, и Исса не пила. Каждый вечер Марта учила.

Она учила, что человеку нельзя говорить то, что ты думаешь. Человеку надо говорить то, что он хочет услышать, — но так, чтобы, услышав, он сделал то, что нужно тебе.

— Ты говоришь Тейсу: «Станешь капером — сыну конец», — говорила Марта. — И что он слышит? Он слышит: «Ты плохой отец». И что он делает? Он злится. На тебя. И голосует назло. — Она пыхнула трубкой. — А ты не говори ему про сына. Ты спроси его про сына. «Как там твой старший? Говорят, офицером стал?» — И он тебе сам расскажет. С гордостью. И пока будет рассказывать — сам поймёт. Что офицеру не положено отца-пирата. Сам. Ты ему ничего не скажешь. Он сам себе скажет.

— Это враньё.

— Это не враньё. Ты же ничего не соврала. Ты спросила.

— Я спросила, чтобы он…

— Чтобы он подумал, — сказала Марта. — Это не враньё, девочка. Это — разговор. Ты в море тоже не говоришь ветру, куда дуть. Ты ставишь парус так, чтобы он сам тебя туда донёс.

Исса молчала. Злость стояла в горле — тихая, вязкая, как тина. Она ненавидела это. Каждое слово. Каждый вечер. Каждую полуправду, каждый вопрос с подвохом, каждое «спроси вместо скажи». Она не умела так. Она не хотела так.

Но она поговорила с Тейсом.

Спросила про сына. Тейс рассказал — долго, с гордостью, со слезами на глазах. Рассказал про патент, про мундир, про то, как сын написал ему письмо — тайком, через Марго, через третьи руки, — и в письме было: «Отец, я тобой горжусь. Только не приезжай». На этом месте Тейс замолчал. Долго смотрел в кружку. Потом сказал: «Он не хочет, чтобы я приезжал. Ты понимаешь, Корвен? Не хочет. Потому что я — пират. Если я стану капером — я стану коронным пиратом. Я буду приезжать. А ему…»

Он не договорил. Исса тоже ничего не сказала.

Через неделю Марта сказала ей: «Тейс — против налога. Он мне сам сказал. Шестнадцать».

Исса не почувствовала ничего. Ни радости. Ни гордости. Только тину в горле.

* * *

С Бенно было проще. Бенно поговорил с Ханнеком. Ханнек поговорил с Бенно. Исса в этом не участвовала. Марта сказала: «Это Ханнек. Ханнек сам умеет. Тебе там нечего делать».

Через неделю — семнадцать.

С Даннером было хуже. Даннер был за налог, потому что Вейрон обещал ему долю — если «Чайка» пойдёт с «Гарпуном» на охоту весной, Вейрон отдаст ей четверть того, что возьмут. Четверть — это много. Даннер был беден. Даннер хотел.

— Перекупить, — сказала Марта.

— Чем?

— Чем-нибудь. — Марта пожала плечами. — У тебя что-нибудь есть?

Исса подумала. У неё была шхуна. Была команда. Был сейф под койкой. В сейфе — карта Семи Мелей, оригинал. Его знали, наверное, все в Гавани — после Крааля, после Вейрона, после песни, которую уже начали петь в «Пустом Якоре», — что у Корвен есть карта, а Стену в этом году не пройти. Был ещё мешочек в ящике стола. С жемчужиной. Тёмно-синей. Живой.

Она не продаст ни то, ни другое.

— Нет, — сказала она.

— Тогда — запугать, — сказала Марта спокойно.

— Чем?

— Не знаю. — Марта посмотрела на неё. — Может, Гардтом. Гардт умеет пугать?

— Я не буду пугать Даннера Гардтом.

— Почему?

— Потому что Даннер — брат. По Кодексу.

Марта засмеялась. Громко, хрипло, от души, так, что попугай без хвоста в клетке встрепенулся и закричал что-то неприличное.

— Ох, девочка, — сказала она, отсмеявшись. — Ох, Корвен. Ты знаешь, сколько раз за сорок лет братья по Кодексу пытались меня зарезать? Семь. Я считала. Двоих — я их сама. А ты Даннера пугать не будешь. Потому что он брат. — Она вытерла глаза. — Ладно. Даннера я сама. Ты к нему не ходи.

* * *

На третьей неделе случилось то, чего Исса боялась.

Марта послала её к Сайму Веслу. Не уговаривать — Сайма не уговоришь, он с Вейроном всю жизнь. Узнать. Просто узнать. Сколько Вейрон ему обещал. Когда. И чем — деньгами, долей, местом.

— Как я узнаю? — спросила Исса.

— Не знаю, — сказала Марта. — Ты с ним поговори. Он тупой, Сайм. Тупые болтают. Особенно если их злить. А ты злить умеешь. Я видела.

Исса пошла.

Сайм сидел в «Пустом Якоре», за угловым столом, один, и пил. Она подсела. Он посмотрел на неё — лицом, похожим на топорище, — и ничего не сказал.

— Сайм, — сказала она.

— Корвен.

— Говорят, Вейрон тебе обещал «Сеть». После охоты. Если всё пройдёт хорошо.

Это Марта ей подсказала. «Начни с того, чего нет, — сказала она. — Он начнёт спорить. И, споря, скажет, что есть».

Сайм посмотрел на неё.

— Кто говорит?

— Говорят.

— Врут, — сказал Сайм. — Мне «Сеть» не нужна. У меня своя есть. «Весло». — Он отпил. — Мне Вейрон обещал другое.

Исса ждала.

— Мне Вейрон обещал, — сказал Сайм медленно, — место в Пятёрке. После Гроана. Гроан старый. Гроан скоро помрёт. А Вейрон станет Адмиралом. И тогда в Пятёрке — я. — Он посмотрел на неё. — Вот. Довольна?

— Довольна, — сказала Исса.

Она встала. Пошла к двери. И уже у двери услышала, как Сайм сказал ей в спину, громко, на весь «Пустой Якорь»:

— А тебе, Корвен, что Марта обещала? За то, что ты для неё бегаешь? Как собачка? Или тебе уже рыба обещала? Чешую? С хвоста?

Кто-то засмеялся.

Исса остановилась.

Злость поднялась — сразу, вся, разом, как поднимается вода в трюме, когда пробивают борт. Горячая, до глаз, до красного в глазах. Она повернулась. Сайм сидел за столом и ухмылялся. Тупой, лысый, с лицом-топорищем. Она видела его плечо. Она знала, куда бить. Под рёбра. В печень. Один раз. Как учил Гардт.

Она стояла. Три шага до стола. Два.

«Ты в море не говоришь ветру, куда дуть», — сказала Марта.

«Сядь», — сказала Марта. Покачав головой. Один раз.

Исса стояла. Руки у неё дрожали. Она чувствовала, как ногти впиваются в ладони — до крови, наверное.

— Сайм, — сказала она. Голос был ровный. Чужой. Она сама не узнала его. — Ты знаешь, что Гроан сказал в Совете? Что Пятёрку можно купить. Пять человек. А всех — нельзя.

Сайм перестал ухмыляться.

— Ты в Пятёрку хочешь, — сказала Исса. — Купленную. — Она помолчала. — Поздравляю.

И вышла.

На улице шёл дождь. Она стояла под ним, у двери «Пустого Якоря», под неподвижным якорем на цепи, и её трясло. Всю. От плеч до колен. Ей хотелось вернуться и ударить. Ей хотелось кричать. Ей хотелось уйти в море, сейчас, в шторм, куда угодно, лишь бы не здесь, не на суше, не среди этих людей, которые врут, и покупают, и продают, и ухмыляются.

Она стояла. Дождь тёк по лицу.

Потом пошла к «Лисице». Полчаса по мокрым доскам.

* * *

— Место в Пятёрке, — сказала она Марте. — После Гроана.

Марта кивнула. Записала что-то на клочке бумаги. Подняла глаза.

— Что с руками?

Исса посмотрела на свои руки. На ладонях — красные полукружия от ногтей. Четыре на каждой. Одно кровоточило.

— Ничего.

— Ты его не ударила, — сказала Марта. Не спросила.

— Нет.

Марта отложила перо. Посмотрела на неё — долго, внимательно, без насмешки.

— Он тебя про рыбу? — спросила она.

Исса не ответила.

— Он тебя про рыбу, — сказала Марта. — При всех. И ты его не ударила. — Она помолчала. — Девочка, ты знаешь, что это дороже, чем Тейс? Чем Бенно? Чем Даннер? Это — дороже всего, что ты для меня сделала за три недели.

— Почему?

— Потому что, если бы ты его ударила, — сказала Марта, — завтра вся Гавань знала бы, что Сайм попал. Что про рыбу — правда. Иначе зачем бить? — Она взяла трубку. — А ты его не ударила. Ты ему сказала про Пятёрку. При всех. И теперь вся Гавань знает, что Сайм продался Вейрону за место. А про рыбу — никто не помнит.

Исса сидела на сундуке. Смотрела на свои ладони.

— Мне от этого не легче, — сказала она.

— А тебе и не должно быть легче, — сказала Марта. — Это не тебе. Это — Гавани. — Она налила ей рома. — Пей.

Исса выпила. Впервые за три недели. Ром был тёмный, густой, сладкий, и обжёг горло.

— Корвен, — сказала Марта. Тише. — Я тебя спрошу один раз. И больше не буду. Мне — всё равно. Я тебе уже говорила. Но я хочу знать, с чем играю.

Исса подняла глаза.

— Про рыбу, — сказала Марта. — Это правда?

Исса долго молчала. Потом сказала — правду. Как всегда. Как не умела иначе.

— Да.

Марта кивнула. Медленно. Не удивилась. Не нахмурилась. Только пыхнула трубкой — раз, другой.

— Ну и ладно, — сказала она. — Ну и ладно. — Помолчала. — Только смотри, девочка. Если Вейрон это докажет — при всех, у якоря, — тебя повесят. Не по Кодексу. По Кодексу за рыбу не вешают, там про рыбу ничего не написано. Повесят просто так. Толпой. Как мою бабку повесили на Кольце — тоже толпой — за то, что она лечила русалку, которую выбросило на берег. — Она выпустила дым. — Толпа не читает Кодекс. Толпа читает Вейрона.

Она налила себе. Выпила.

— Двадцать один голос, — сказала она. — Нам до двадцати одного — ещё четыре. Иди спать. Завтра — Ормод.

Исса встала. Пошла к двери. У двери обернулась.

— Капитан Марта.

— Что ещё?

— Вы сказали, что вам всё равно. Про рыбу.

— Сказала.

— Это правда?

Марта посмотрела на неё. Маленькие злые весёлые глаза. Седые брови под рыжими волосами.

— Нет, — сказала она. — Не всё равно. Я про бабку не всем рассказываю, девочка. Иди.

Исса ушла.

Дождь лил всю дорогу. Полчаса по мокрым доскам. Она не замечала.

Глава четвёртая

Кошачьи ходы

Пип знал Гавань снизу.

Сверху её знали все. Причалы, склады, дома на склоне, «Пустой Якорь», лавка Ханнека, якорь с Кодексом. Мокрые доски, по которым ходят. Лестницы, по которым поднимаются. Двери, в которые стучат.

А снизу её знали только мальчишки. И крысы.

Гавань стояла на сваях. Не вся — дома на склоне стояли на камне. Но всё, что было у воды, — причалы, склады, мастерские, половина «Пустого Якоря», лавки, конторы, — всё это было построено над водой, на сотнях, тысячах свай, вбитых в дно лагуны за шестьдесят лет. И между сваями, под полами, под причалами, под складами, — было пространство. Тёмное, сырое, пахнущее гнилым деревом, тиной и ракушками. В прилив там была вода по пояс. В отлив — по колено. И там, если знать, можно было пройти. Под всей Гаванью. От пятого причала до третьего. От «Пустого Якоря» до лавки Ханнека. Не выходя наверх.

Ещё были ходы между стенами. Старые склады строили впритык, стена к стене, и между стенами оставались щели — в локоть шириной, в рост высотой. Были чердаки, соединённые досками, перекинутыми через переулки. Были старые контрабандные лазы — люки в полу, ведущие вниз, к воде, к лодке, которую можно было держать прямо под домом. Их называли кошачьими ходами. Потому что пройти по ним могла только кошка. Или мальчишка.