Связанные

Ада Вальц

Связанные

Глава 1 Эрик

Вам знакомо слово отчаяние? Раньше я думал, что отчаяние — это когда тебя бросает девчонка ради перспективного менеджера из Нью-Йорка. Каким же идиотом я был. Настоящее отчаяние пахнет порохом и гниющей кровью. И прямо сейчас оно смотрит на меня глазами моего младшего брата.

— Эрик…

— Покажи мне свою руку, Вайс.

— Это просто царапина, ничего серьёзного, правда.

Как же мне хотелось ему поверить. Царапина? А как же. Тогда он не прятал бы свою ладонь в кармане. Какой в этом смысл? Разве что он скрывает от меня правду?

— Я сказал, покажи мне свою чертовую руку, по-хорошему. Бегом. Это приказ. Или я позову парней и тогда будем разговаривать по-другому.

Я надеялся, что все мои гребаные догадки лишь дурацкая паранойя. Да. Она мне мешала жить, сколько себя помню. И даже сейчас я не могу успокоиться, потому что от этого зависит жизнь. Не моя. Плевать я хотел на себя.

Жизни. Души людей, которые доверились мне, и я просто не мог подвести их. Защита, самопожертвование, устав. Три слова, которые я повторял снова и снова, чтобы не сойти с ума.

В этом гребаном мире каждый пытался найти смысл жить дальше. Или, по крайней мере, существовать. Выживать. И я свой нашёл.

Защита слабых, обречённых и раненых, в сердцах которых поселилась надежда. Надежда на жизнь. Нет, это будет наглая ложь, если я скажу, что они проживут долго и счастливо. Но на безопасный ночлег, пайок, пачку медикаментов при необходимости они могли рассчитывать.

— Только выслушай меня, ладно?

Вайс начинал меня бесить. Я просил у него всего лишь показать руку? Неужели это, блядь, так сложно?

— Показывай, давай, — терпением меня обделили.

Думаю, Вайс это и сам прекрасно понимал. Потому что начал медленно вытаскивать руку из кармана толстовки.

— Послушай, это может показаться невероятным, но…

— Что такое?

Я присмотрелся. Твою мать… Нет, нет, нет, нет… Нет. Этого просто не может быть. Нет.

Я смотрел на его израненную ладонь. Укус. Ебаный след человеческих зубов.

— Вайс…

Я инстинктивно потянулся к кобуре с пистолетом. Инкубационный период — 12 часов. На вылазке мы были три дня назад. Три, мать его, дня?! Это что, блядь, такое?!

— Эрик, послушай!

И что же он мог мне рассказать? Что?

— Ты почему мне не сказал? Ты хоть понимаешь, что сделал?

Если люди поймут, если они обнаружат, что в бункере находится укушенный, поднимется паника. Многие пострадают. Боже, Вайс, почему именно ты?! Почему это должен был быть ты?

— Я понимаю.

— Нет, ты, нихерашеньки не понимаешь, сопляк. Устав, который мы писали с тобой на одном клочке бумаги, как только начали собирать людей, гласит: пусти пулю в лоб заражённому.

— Но я не заражённый! Эрик, послушай. Прошло три дня. Я бы уже давно обратился. Но я стою пред тобой. В здравом рассудке и с трезвой головой. Посмотри на меня.

Я не мог посмотреть в глаза смертнику. Мой взгляд зацепился за его руку. Патоген паутиной распространился по его ладони. Три дня, значит, да? Может, инкубационный период запоздал или продлился из-за слабости вируса или силы иммунитета Вайса. Всё-таки он крепкий парень.

Я не мог рисковать дольше положенного. Мой брат был укушенным. Устав. Исполнение. Пуля.

— Вайс, прости.

Я достал своё табельное оружие из кобуры и снял с предохранителя. Мне нужно сделать это. Мне нужно застрелить своего собственного брата. Младшего брата, которого я клялся защищать. Но разве жизнь одного, пусть даже моего брата, дороже жизней сотни людей? Думаю, что нет. Жертвы всегда есть и будут. Этого не изменить. В этот раз мне снова не повезло. Надо это сделать как можно быстрее.

— Развернись ко мне спиной!

Я не хотел видеть его лицо. Я даже не хотел, чтобы он говорил свои последние слова. Потому что они навсегда застрянут в моей голове, до самой кончины. И я просто не смогу жить дальше.

Я хотел, чтобы Вайс начал сопротивляться, выхватил оружие и спасался бегством. Он ведь с самого детства отличался своей бунтарской натурой, а теперь так просто сдался? Или из-за устава? Почему ты, чёрт возьми, ведёшь себя так покорно?

— Стреляй…

Он тяжело опустился на колени и покорно склонил голову, подставляя затылок под дуло. Ни криков, ни попыток вырваться. Просто сломленный человек, который смирился с тем, что сегодня он станет очередной жертвой устава. Мой младший брат Вайс.

Глава 2 Вайс

— Стреляй, просто сделай это.

Он меня не послушает. Ведь так? Пускай пройдёт неделя или год. Ему не доказать. Правила превыше всего. Не так ли, мой драгоценный старший братик? Обычно такие решения он принимал быстро, беспристрастно.

Свинец — освобождение, а заражённый — мученик. Эрик верил, что таким образом он избавляет их от страданий, а мир — от угрозы и от ещё большего количества мучеников. И я в это верил до определённого времени, а если быть точнее — до сегодняшнего дня, когда сам оказался под дулом пистолета собственного братца.

— Вайс, почему ты не сопротивляешься?

Глупый вопрос, Эрик.

Я затылком чувствовал холодный металл пистолета. Рука брата… дрожит? Вот тебе и на. Но ведь устав есть устав. В любом случае он может позвать кого-то из приближённых, если не хватит духа спустить курок. Например, Майка, который у него за спиной метит в капитаны. Сможет заработать себе очко в копилку.

Я столько раз видел, как Эрик безапелляционно выносит приговоры и сам же приводит их в исполнение, что привык к человеческим воплям о пощаде. И понимал, что это ни к чему не приведёт. Пощады не будет. Какой смысл сопротивляться? Тем более ты сильнее меня, братишка. И опыта побольше будет. Бывший морпех всё-таки.

И ты прав. Паника в лагере, где припасы, медикаменты и патроны на исходе — катализатор бунта и хаоса.

А жизнь перед глазами пронесётся? Жизнь... Какая к чёрту жизнь. Я зажмурился, ожидая выстрела. Ни дома, ни семьи. Даже случайного отпрыска после себя не оставил. Или где-то бегает? Господи, надеюсь, что нет. Оставлять кого-то в этом дерьмовом мире... Чёрт.

— Вайс… я выведу тебя через чёрный ход, поднимайся! Скорее.

Эрик потянулся ко мне и схватил за шиворот, рывком поднимая с колен. Представление окончено? Что он только что сказал? Мне послышалось? Может, лучше переспросить. Может, он просто не хочет оттирать мои мозги со стен комнаты, где ему ещё придётся жить. Запах гнили, мертвечины… Вот это было бы ароматище.

— Неужели патрона жалко? — хрипло выплюнул я, защищаясь привычным сарказмом.

Человек, у которого каждый шаг по расписанию, который и лишнего слова не проронит без надобности. Никогда не задавался этим вопросом, но сейчас мне стало интересно: ходит ли он в сортир по расписанию или по зову сердца?

Практичность, логика, рациональность. Неужели родственные связи вдруг так легко сломали многолетнюю дисциплину и хладнокровность?

— Или будешь меня прятать ото всех, чтобы убедиться, что мои догадки — это правда? Эрик с тяжёлым выдохом опустил оружие и в спешке схватил тактический рюкзак, не замечая мои жалкие попытки поговорить с ним, достучаться до его клятого устава, который он принимал слишком близко к сердцу. Армия сделала из него дрессированного пса, который бы даже при сильном голоде не притронулся к мясу без приказа. Даже после конца света он продолжал играться в солдатики.

С одной стороны, он был прав. Да и устав мы писали вместе. Но я покажусь лицемерным, если скажу, что не хотел бы, чтобы брат сделал исключение для меня.

Я не мог не заметить, как его руки дрожали. Как лидер, Эрик имел доступ ко всему в бункере, а также право распоряжаться ресурсами на своё усмотрение. Самопожертвование, отвага и, я бы сказал, «слабоумие» — потому что как ещё по-другому объяснить его бесконечные вылазки без продыху? — завоевали сердца и доверие людей. Тех, кого он так отчаянно пытался защитить. Выиграть для них у смерти хотя бы немного времени.

— Вайс, бери рюкзак! Живо. И прихвати тёплые вещи, хорошую пару обуви.

Я заглянул внутрь рюкзака. В спешке Эрик набросал туда консервы, какие-то запечатанные батончики или печенье. Да тут порция на неделю, не меньше. Но если постараться, то можно растянуть и на полторы. Это за какие такие заслуги? Лекарства?

— Если ты прав… если те сказки, о которых поговаривают — правда, то ты выживешь. Но мне мало в это верится. А пока что… мне придётся выставить тебя за пределы убежища. И я надеюсь, что ты ни с кем не успел поделиться своим секретом.

— Что? Вместо того чтобы просто запереть меня на несколько недель, ты готов вышвырнуть на улицу? В ночь к заражённым и мародёрам, Эрик?!

— А что ты предлагаешь? Как я объясню людям и остальным? «Послушайте, на нижних секторах сидит потенциальный заражённый, но вы не переживайте, вам нечего бояться. Мы отрабатываем теорию иммунитета к патогену». Так?!

— Да, именно так и объясни! — огрызнулся я. — Или слабо сказать им правду?

— Послушай, Вайс. Патоген не до конца изучен. Всё, что мы знаем — это лишь жалкие наблюдения. Да ты сам-то веришь в эту чепуху?

— Да. Я предпочитаю верить в то, что мне повезло. А ты? Вот и изучим подробнее на моём примере.

Я хотел, чтобы он тоже верил. Нет, поверил именно мне и моим словам. Неужели это, блядь, так невозможно — поверить собственному брату?

— Инкубационный период прошёл, Эрик. У меня нет никаких симптомов, кроме головокружения и потливости…

Ой, ну какой чёрт тянул меня за язык. Идиот. Просто конченый идиот. Эрику ведь и чиха будет достаточно, чтобы убедиться в правильности своих выводов.

— Головокружение — первый симптом, который наблюдается первые пару часов. Потливость — вторая стадия. Может, у тебя он затянулся. Не знаю почему, но укус есть укус. И симптомы тому подтверждение.

— Но прошло уже три дня! Тогда просто запри меня на время.

— Всё, хватит! Я достаточно услышал.

Эта фраза означала только одно: он упёрся как тупой баран и будет стоять на своём до последней капли крови.

— Я дам тебе оружие, патроны. И пару недель времени. Если выживешь и…

— Если я смогу выжить в том аду, то никогда не вернусь назад. Ты меня понял?

— Если сможешь. А сейчас пошёл. К чёрному выходу.

Он толкнул меня вперёд. Как будто перед ним был не его собственный брат, который не раз спасал его тупую задницу, а какой-то ублюдок, которому были не рады. Хоть консервы и жалкую пачку обезбола выделил. Спасибо и на этом, Эрик.

Глава 3 Дейзи

— Испытуемый 1082.

Громкоговоритель так напрягает. Как же надоело. И снова очередной заражённый. Но теперь мне его даже не жаль. Вернее, я изо всех сил заставляю себя ничего не чувствовать. За что боролся, на то и напоролся.

Ещё год назад, на последних курсах по иммунологии, я изучала макрофаги и клеточный ответ, искренне веря, что наука способна победить любую заразу.

Никто, чёрт возьми, не готовил нас к тому, что вместо разработки вакцин мне придётся хладнокровно документировать, как патоген пожирает организм, и сжигать собственных коллег.

Обычно Айзек стоял здесь, рядом со мной. В чистом, выглаженном халате. Без малейшего намёка на заражённую кровь, в которой мы копались дни и ночи напролёт, пытаясь выделить хоть какие-то антитела. А сейчас, по иронии судьбы, он оказался по ту сторону бронированного стекла, став очередным испытуемым.

Всё, что мы могли сделать — это просто наблюдать за ним. И записывать интересные данные о патогене, который с лёгкостью обходил любой иммунный ответ и превращал разумных людей в кровожадных чудовищ.

Да, их интересовало всё, а не только мозги, как принято считать. Они обгладывали даже кости мертвецов. Будь у них сильнее челюсть, они бы перемалывали их в пыль.

Его кожа полностью покрылась чёрной сеткой капилляров — патоген окончательно захватил кровеносную систему. Одно и то же. Я даже не собиралась доставать ручку из кармана. Ничего нового.

— Испытуемый 1082 прошёл последнюю стадию заражения. Запускаю протокол ликвидации объекта.

Самая невыносимая часть. Во время сожжения они вопят как люди, осознавшие, что оказались в ловушке этого безумия.

Вопли такие, что хочется проткнуть себе барабанные перепонки скальпелем. И Айзек кричал так жалобно… В тот момент мне до одури захотелось нажать кнопку отмены и помочь ему.

Глупые, слабовольные мысли. Они посещают меня чаще, чем того требует моя профессия. Эмоции здесь, в этом месте… в этом мире — помеха. Это слабость, которая убьёт тебя вслед за испытуемым.

Правила биобезопасности созданы для того, чтобы выживать. Айзек решил ими пренебречь, когда работал с активным штаммом без должной защиты. И вот результат.

— Эй, Дейзи, что-то ты сегодня не настроена на работу, я прав? Летаешь в облаках.

Итан. Моя личная головная боль. Жизнь в этих стенах и так напоминает изолятор, но с появлением этого идиота она стала просто невыносимой.

— Итан, я могу хоть один чёртов день просто делать свою работу и не слушать твою болтовню? — процедила я, даже не глядя в его сторону.

Я никогда с ним не церемонилась. Сил на вежливость просто не осталось.

— А что не так? Я просто пытаюсь разрядить обстановку. Мы тут вроде как спасаем остатки современного общества.

— Ха, современного общества? — я горько усмехнулась. — Скорее выживших бродяг, которые сбились в кучу, чтобы спать было теплее.

— Ну да, ты права. Как всегда.

— Просто перестань стоять над душой и задавать глупые вопросы. Понял меня?

Скажи спасибо, Итан. Ещё легко отделался.

Экзекуция на сегодня была окончена. Или до того времени, пока они не приведут следующего заражённого.

Все эти пытки, наблюдения, протоколы — это прямое уничтожение человеческого достоинства.

Но деньги не пахнут, сказала бы я до начала эпидемии. Вот только сейчас деньги больше не имеют значения. В нашем новом мире твёрдая валюта — это мягкая постель с трёхразовым питанием и доступ к чистой лаборатории. Предел мечтаний любого человека.

Все давно забыли про научную этику и мораль. Важно лишь закрыть базовые физиологические потребности. Иногда я вспоминаю свои университетские споры о гуманизме, врачебной тайне и психологической поддержке пациентов. Смешно. Сейчас попробуй заикнись кому-то, что у тебя ПТСР или выгорание — покрутят у виска. Да и только.

Глава 4 Вайс

Эрик хотел попрощаться со мной, сказать что-то путное напоследок, но я его не слушал. Вернее — игнорировал. Плевать, что он скажет теперь.

Мне было достаточно и того, что он не ныл и не просил прощения за своё скотское решение по отношению ко мне.

Он сунул мне в руку пистолет и дал пару магазинов. Брат, да мне и одной пули достаточно, чтобы потом пустить её себе в висок в случае засады или нападения кучки заражённых.

Заражённые. Или, как их называли религиозные фанатики — проклятые, были угрозой. Но угрозой без разума, логического мышления и оценки ситуации. Гораздо страшнее — это люди.

Мародёры, которые бродили небольшими кучками, нападая на отряды из бункеров и грабя их. Нужно ли мне объяснять, что я их даже не осуждал? И почему? Да потому что в мире, где за пачку обезбола тебя могли пырнуть в печень, такие понятия, как честность и справедливость, ничего не стоили. И каждый выживал как мог.

Кто-то предпочитал прятаться в убежищах, просить помощи у сильных. А некоторые не имели достаточно терпения и желания нянчиться, как мой брат: с больными, детьми, инвалидами или стариками, которые в их глазах являлисьтолько обузой. А что если?.. Хм. Идея-то неплохая, но вот реализация.

Я подумал о том, что мог бы присоединиться к одной из групп таких вот, так называемых, «Робин Бэдов», которые воровали и оставляли всё награбленное себе. Теперь я вписывался в их ряды как никто другой.

В нашем мире существует два способа стать такими. Первый — быть изгнанным из убежища за нарушение законов, и второй — добровольное скитание. Но, честно говоря, вторая категория — это полностью отбитые ребята без страха и инстинкта самосохранения. Психованные ублюдки, адреналиновые наркоманы, которые, вероятно, переиграли в приставку в своё время или пересмотрели сериалов про зомби-апокалипсис. Этакие персонажи с «синдромом главного героя», которые подражают любимым кумирам. Только вот они позабыли, что сюжетная броня в этом случае для них не предусмотрена.

Как только я вышел за порог убежища, меня окатило холодом. Кожа покрылась мурашками. Мне впервые было так страшно и одиноко.

Несмотря на гниющую обстановку в убежище, там по-прежнему можно было найти человеческое тепло. И я уже начинал скучать. Грохот тарелок и чашек во время ужина, громкие разговоры за столом, смех боевых товарищей — всё это сменилось на гнетущую ночную тишину и крики птиц.

Наш богом забытый город был на окраине леса. Вернее, это город, где проживали наши родители. Иногда мы приезжали к ним, чтобы навестить. Плотный график Эрика и моя учёба в юридическом институте постоянно мешали встретиться всем вместе. Как в былые времена. Но вспышка заболевания заставила Эрика забрать меня из студенческой общаги и привезти к родителям. Вернее…

Я услышал шаги. Такие тихие. Как будто за мной следили. Или это уже паранойя берёт верх над моим разумом? Игра на истощение. Мне пришлось прислушаться. Я богом могу поклясться, что слышал, как за моей спиной хрустнула ветка под чьими-то тяжёлыми берцами. Нужно было обернуться и проверить. Лишним не будет.

Мне снова захотелось вернуться в убежище. Я готов был сидеть в темнице, умолять Эрика о пощаде, лишь бы не оставаться на улице ни на минуту дольше положенного, где полно голодных и диких волков в человеческом обличии.

Он дал мне пару недель на ожидание. И пускай я пафосно кричал о том, что не вернусь, если переживу это время — на самом деле я хотел назад уже сейчас.

Укус зудел. Не на поверхности, а там, глубоко внутри, под кожей. Как будто что-то расползалось по моим венам вверх, оседая где-то под рёбрами тяжёлой, тянущей болью.

Головная боль не отступала. Она становилась сильнее, пульсировала в висках так сильно, будто в них вбивали раскалённые гвозди. Я снял с плеча рюкзак, оглядываясь по сторонам. Вроде никого.

Брат позаботился обо мне и положил мне пачку медикаментов, которые по идее должны были снять эту чёртову боль. Ведь если её не купировать, идти дальше я не смогу. Помимо таблеток я нашёл ещё пару небольших бутылочек воды. Пить хотелось ужасно. Жажда — ещё один признак заражения. Чёрт. Слишком много «совпадений».

Идти дальше не было сил. Я решил присесть на одну из заброшенных машин, стёкла которой были выбиты, а ценные запчасти — изъяты. Сел на капот старого пикапа и закинул голову назад. Вот только боль пройдёт, и буду двигаться дальше.

По технике безопасности во время вылазок мы старались закрывать все части тела тканью. И руки тоже. Носили перчатки, которые сложно было прокусить человеческими зубами сразу. Но тогда я совсем позабыл о них. А сейчас-то зачем надел?

Боль утихала, но вот зуд… Зуд не прекращался. Казалось, под кожей рой насекомых, которые ползали и откладывали личинки в моём теле. Сорвав зубами перчатку с левой руки, я попятился назад.

Мерзкое, почти болезненное ощущение тошноты подступило к горлу. Укус сочился странной жидкостью, похожей на лимфатическую. Края были рваными. По-хорошему, мне нужно было, чтобы кто-то их зашил. Но кто в здравом уме полезет оперировать укушенного? Никто. Интересно, а если бы сразу после укуса я отрубил себе руку — это помогло бы? Думаю, нет. Кровоток разнёс бы заразу быстрее, чем я успел бы принять решение об ампутации.

Помимо рваных краёв я заметил ещё кое-что. В темноте было не разобрать, но на ощупь… вены вздулись. Это ведь не то, о чём я думаю?

Покопавшись в рюкзаке, я нашёл небольшой фонарик. Всё-таки Эрик собрал мне добротный рюкзак. Интересно, что бы ему сказали остальные ребята, узнав, что он отправил меня за пределы убежища с настоящей сокровищницей за плечами?

Не Вайса, который много раз прикрывал их спины, а заражённого, укушенного, который по удивительной случайности всё ещё не сдох.

Ресурсы на исходе. Все это знали. И так разбрасываться ими было неразумно.

Я направил фонарик на свою руку. Чего? Нет... этого не может быть. От паники и непонимания руки затряслись. Фонарик с грохотом ударился о железный капот пикапа и закатился под машину.

Запястье было покрыто тонкой сеткой чёрных капилляров — врачи называли это «паутиной заражения». И, кажется, она только разрасталась, утягивая патоген глубоко во внутренние органы.

Значит, не суждено мне получить иммунитет, и Эрик всё-таки был полностью прав. Мой организм просто сильнее обычного, да и укус далеко от нервной системы. Не дошёл… Всего-то конечность.

Мои надежды и ожидания рассыпались на глазах в пух и прах. Я вспомнил о пистолете, который брат в спешке вручил мне перед тем, как закрыть ворота. Пистолет и несколько магазинов с патронами. Но, как я и говорил, мне, наверное, будет достаточно одной.

Глава 5 Дейзи

Вы когда-нибудь слышали выражение «привилегия красивых»?

Наверняка хоть раз да слышали. Вот только мало кто знает, как это работает на самом деле. А я вам расскажу.

В начале эпидемии таких, как я, были сотни, тысячи, десятки тысяч по всей стране.

Молодые практиканты с амбициями достичь высот в области иммунологии. И думаете, все мы пригодились? Всех нас взяла под своё тёплое и уютное крылышко правительственная компания по изучению патогена? А как же. Всё было ровным счётом наоборот. Мы не были нужны никому.

Поверьте, Штаты имели огромное количество специализированных врачей узких профилей, которые готовы были трудиться до изнеможения. И конечно же, они принесли бы больше пользы, чем студенты-дилетанты, которые вот-вот должны были выпуститься. Ни опыта, ни исследований, ни разработок. Ничего. Стоило ли говорить, что потому и цена нам была грош.

Я попала в Седьмой сектор. Всего их было десять, раскиданных по всей стране.

Несмотря на свою специализацию, я была здесь чужой. Частенько я ловила на себе недовольные взгляды коллег, тех самых опытных специалистов, которые вырвали зубами билет на последний рейс в оплот цивилизации.

Они то и дело перешёптывались между собой. Причём делали это так откровенно и очевидно, что мне хотелось просто рассмеяться им в лица. И сказать: я прекрасно понимаю, что все эти насмешки направлены в мою сторону, гребаные ублюдки.

Вместе с цивилизацией назад откатились и женские права. Это больше не имело значения.

Начальник Седьмого сектора в очередной раз позвал меня к себе.

Это был здоровенный мужчина с огромным шрамом на груди, который я видела уже не единожды.

Я стояла у железной двери. Мне нужно было постучать, дать знать, что я пришла, что готова. Но рука всё никак не поднималась. Мне было мерзко от осознания того, что пришлось так низко пасть лишь для того, чтобы выжить.

Буквально слизывать грязь с ботинок, чтобы тебя не вышвырнули вон. Чтобы просто, чёрт побери, дышать свежим воздухом и не спать на помойке или в канализации в поисках убежища от плотоядных монстров-людоедов.

Здесь, как и в любом другом месте, были свои правила. Вот только для меня они немного отличались.

Нет, я, как и все коллеги, вовремя ложилась спать и просыпалась, проходила частые медицинские проверки и анализы, соблюдала все защитные методы при работе с патогеном и заражёнными. Но помимо общих правил было ещё несколько. Написанных лично для меня. Самим Миллером.

Негласные правила, которые я выучила наизусть.

Покорность. Миллер ненавидел, когда ему перечили или открывали рот без разрешения или просьбы.

Сопротивление. Это то, за что он мог наказать — лишить еды, уютной комнаты с чистым матрасом. Закинуть на нижние уровни, где процент кислорода критически низкий.

Поверьте, кислородное голодание вперемешку с жаждой и голодом быстро дают о себе знать и ломают лучше любой пытки. Оказавшись внизу однажды, ты готов исполнять всё, лишь бы не оказаться там снова.

Также он ненавидел, когда его долго заставляли ждать. Потому я подняла руку и костяшками пальцев постучала в бронированную дверь.

Послышался скрежет замков и засовов, которые Миллер открывал один за другим.

— Пришла, — сухо произнёс Миллер, пытаясь поймать мой беглый и рассеянный взгляд в никуда.

Конечно, пришла, ублюдок. Как будто у меня был выбор отказаться.

Я предпочитала не смотреть ему в глаза. К счастью, это его не злило. Не хотелось бы, чтобы список правил пополнился ещё на один пункт.

Мужчина схватил меня за руку. Так крепко, что я невольно прикусила нижнюю губу, чтобы не закричать. Ах, да. Крики он тоже не любил. В принципе любые звуки, которые могли вывести его из себя ещё больше.