Хозяйка лавки и письмо под снегом

Алёна Северина

Хозяйка лавки и письмо под снегом

Глава 1. Снег на медном колокольчике

Первый настоящий снег в Сольвинске выпадал не сверху, а будто приходил с моря. Мелкие белые хлопья просачивались между каменными домами, застревали в петлях вывесок и оседали на подоконниках узкими полосками. Утром Ася Берестова вышла открыть лавку и обнаружила, что медный колокольчик у двери наполовину замёрз. Он звякнул один раз, жалобно и коротко, словно напомнил о себе после долгого молчания.

Октябрь закончился неделю назад, однако зима захватила город стремительно: стекло витрины успело покрыться кружевом мороза, а Тася уже продала соседям столько еловых веток, что решила закупить вторую партию. От цветочной мастерской пахло хвоей, мокрой бумагой и нагретым утюжком, которым подруга расправляла ленты для букетов. Ася рассчитывала провести утро в тишине, разобрать квитанции и проверить сквозняк в комнате над магазином. Вместо этого на пороге обнаружился конверт.

Он лежал под самой дверью, не испорченный водой, хотя камни вокруг были мокрыми. Бумага была светло-серой, с тонкой золотистой нитью по краю. Так выглядело последнее письмо тёти Аглаи, найденное после открытия лавки. Но на этот раз почерк на обороте был чужим: аккуратным, почти бухгалтерским, без привычных резких поворотов.

«Хозяйке лавки на Медников, семь. Передать до последнего звонка зимней печи».

Адреса отправителя не было.

Ася подержала конверт у окна. Восемь цветных сегментов витража бросали на её пальцы бледные пятна. Седьмой сектор показал на мгновение узкую улочку, которой она прежде не замечала: старая пекарня, закрытые ставни, вывеска с нарисованной буханкой. Потом изображение исчезло, и в стекле отразился только Барс, пытавшийся залезть на прилавок.

Ася вздохнула.

— Даже почту нельзя получить без экскурсии.

Кот не ответил. Он вообще считал, что всякая бумага существует прежде всего для того, чтобы на ней спать.

Ася не стала вскрывать письмо сразу. После истории с городским сбором она усвоила, что предмет, который упрямо просится быть найденным, не обязан обладать правом распоряжаться человеком. Она осмотрела печать, сделала фотографию, записала время обнаружения и позвонила Даниилу Вельскому.

Инспектор ответил после четвёртого гудка. По звукам на заднем плане она поняла, что он находится в Палате: кто-то спорил о налоговом приложении, зашуршала бумага, щёлкнула дверь.

— Доброе утро, — произнёс он. — У вас опять витраж составил на меня жалобу?

— Хуже. Почта решила, что я обязана принимать сообщения, которые никто не отправлял.

— На конверте есть имя?

— Только должность. «Хозяйке лавки». И требование передать его до последнего звонка какой-то печи.

Даниил помолчал.

— Не вскрывайте при посторонних. Старые сообщения иногда закреплены почтовой магией. Я сейчас не могу уйти, но через час приду с разрешением на осмотр.

— У меня уже есть право читать собственную корреспонденцию.

— Конечно. Моё разрешение нужно не вам, а мне, чтобы при осмотре не получить доступ к чужому письму без объяснения основания.

Ася улыбнулась. Ей всё ещё нравилось, что он различает чужое право и собственные полномочия.

— Хорошо. Через час. И принесите, пожалуйста, кофе.

— Это официальное требование хозяйки?

— Нет. Добровольная просьба, цена которой заранее известна: я дам вам горячий круассан.

— Кажется, мы наконец нашли законную сделку.

Она положила трубку.

За первые недели после открытия лавки Ася научилась двум полезным вещам: записывать расходы в зелёную книгу и не считать всякую загадку приглашением к немедленному подвигу. Третьему — ложиться спать вовремя — училась гораздо хуже.

В комнате над магазином пахло краской и свежим деревом. Глеб Морозов накануне закончил укреплять оконную раму, но оставил на столе кусочки цветного стекла и записку: «Не соединять восьмой сектор с городской линией. Ни при каких обстоятельствах». Ася убрала осколки в коробку, чтобы Барс не поранил лапы, и вернулась к письму.

Тонкая золотая нить напомнила ей тётину манеру завязывать пакеты. Когда Ася была маленькой, Аглая покупала для неё карамель на ярмарке, оборачивала каждую конфету отдельно и привязывала к бумаге цветную нитку. «Чтобы ты сама выбирала, какую открыть», — говорила она. Тогда Ася считала это забавой. Теперь почти каждое детское воспоминание о тёте вдруг оказывалось уроком, которого она не понимала.

В дверь постучали.

Это была Тася. Она стояла с огромным венком из ели и сухих апельсинов, а нос у неё покраснел от холода.

— Доброе утро, хозяйка невозможного. Ты видела, что у Климовых пекарня закрыта?

Ася вздрогнула.

— Каких Климовых?

— На углу Сухих Фонарей. «Тёплая корка». Там лучшие булочки с лимоном. Или были лучшие, пока братья не решили поделить всё до последней ложки. Теперь дверь под замком, печь холодная, а город собирается проводить зимний фестиваль без их пряников.

Тася втащила венок внутрь, осторожно обойдя спящего кота.

— Они давно поссорились?

— С тех пор, как их мать умерла. Один хочет оставить пекарню семейной, второй — продать и открыть кафе у порта. Каждый говорит, будто действует ради другого. Поэтому, конечно, никто никого не слушает.

Ася показала конверт.

— Он появился у меня сегодня утром. Витраж показал какую-то пекарню. Возможно, ту самую.

Тася прочла адрес на обороте, но не попыталась взять письмо.

— Это старый почерк почтового управления. Моя бабушка получала такие извещения, когда письма хранили до определённой даты. Почему тебе?

— Именно это я пытаюсь выяснить.

— Может, отправитель решил, что магическая лавка обязана устранять чужие семейные ссоры.

— Тогда ему придётся узнать, что это неверный адрес.

Тася засмеялась, но затем стала серьёзной.

— Только не отмахивайся от них. Матвей Климов — мой школьный товарищ. Он уже месяц живёт на съёмной квартире и почти не появляется в пекарне. А Илья спит прямо в подсобке, потому что боится оставить печь без присмотра. Они оба ужасно упрямые, но хорошие люди.

— Ты хочешь, чтобы я их помирила?

— Нет. Хочу, чтобы они перестали разносить на кирпичи место, где полгорода училось любить запах хлеба. Но что им делать, пусть решают сами.

Ася посмотрела на подругу с уважением.

— Ты начинаешь говорить почти как Даниил.

— Это временно. Скоро пройдёт.

* * *

Даниил пришёл через сорок минут, со стаканом кофе в каждой руке и снегом на плечах. Он снял пальто, повесил мокрый зонт у двери и только после этого спросил разрешения осмотреть конверт. Ася показала ему фотографии, которые уже сделала. Он узнал почтовую печать.

— Это не письмо в обычном смысле, — сказал он. — Старая служба «Отложенная доставка». Её закрыли двадцать лет назад. Тогда человек мог оставить документ с условием вручения: например, передать после первого снегопада или после открытия определённого заведения. Но каждый заказ содержал имя отправителя, адресата и дату, не допускающую бесконечного ожидания.

— А здесь отправитель не указан.

— Видимо, кто-то внёс изменения. Или часть регистра исчезла.

Он осторожно перевернул конверт. Под печатью обнаружился бледный номер, спрятанный золотой нитью. Даниил переписал его. Потом обратил внимание на надпись «до последнего звонка зимней печи».

— Похоже на условие, связанное с «Тёплой коркой». У них старый колокол над печью. Его звонили в последний день перед зимним закрытием.

Ася вспомнила слова Таси о запертой пекарне.

— Но пекарня не закрывается на зиму. Её закрыли из-за ссоры братьев.

— Условие может иметь буквальный смысл или быть неудачной формулировкой. Пока не знаем.

— Значит, сначала выясним, кому письмо действительно предназначено.

— Именно.

Они открыли конверт вдвоём, при включённой лампе, после того как Ася сама дала согласие на совместный осмотр. Внутри лежал лист, сложенный трижды. На бумаге было написано:

«Если ещё осталось тепло, не заставляй его гореть ради тебя. Отдай ключ тому, кто умеет уходить. Дверь пекарни должна открыться дважды».

Подписи не было.

Ася прочла слова вслух и нахмурилась.

— Прекрасно. Загадка про дверь и печь. Чем не рецепт зимнего счастья?

Даниил не улыбнулся. Он смотрел на дату под текстом: «Сорок первое ноября».

— Такого числа не существует, — сказала Ася.

— В обычном календаре — нет. Но в старых регистрах отложенной доставки иногда ставили дополнительный расчётный день для писем, которые не удалось вручить в срок.

— Почему не написать дату нормально?

— Потому что бухгалтеры любят дни, в которые им никто не мешает сдавать отчёт.

Он сказал это настолько серьёзно, что Ася не сразу поняла шутку.

На нижнем краю письма проступил ещё один знак — восемь маленьких овалов вокруг пустого места. Он напоминал витраж лавки. Ася приложила лист к стеклу, но не позволила ему коснуться поверхности. Витраж показал старую кухню: женщина в клетчатом переднике разламывает буханку, за её спиной двое мальчишек пытаются спрятать сгоревший пирог. Изображение исчезло так же быстро, как появилось.

— Это мать Климовых, — сказала Тася, которая вернулась с венком и увидела сцену. — Зоя. Я помню её. Она всегда ставила тесто раньше восхода.

— Значит, письмо связано с семьёй, — ответила Ася. — Но пока мы не знаем, кто его написал и кому.

Она убрала лист в прозрачную папку, а конверт положила отдельно.

За окном раздался звон колокола. Тася вздрогнула.

— Пекарня закрыта. Откуда звук?

Они вышли на порог. Со стороны Сухих Фонарей тянулся едва различимый звон, будто кто-то один раз ударил ложкой о медный таз. На соседних улицах люди останавливались, прислушиваясь, потом снова шли по делам. Для них это был обычный звук старого города; для Аси — возможный отсчёт.

— Не надо бежать к печи, — сказал Даниил, заметив её движение. — Возможно, звонит другой колокол.

— А если письмо должно быть доставлено именно сегодня?

— Тогда тем важнее не ошибиться адресатом.

Она посмотрела на него. Они оба знали, как дорого может обойтись помощь, предложенная без спроса.

* * *

После обеда Ася отправилась к пекарне. Тася пошла с ней, потому что знала братьев, а Даниил остался в Палате запросить архивный номер письма. Улица Сухих Фонарей была выложена неровными камнями. На окнах висели бумажные звёзды, оставшиеся с осенней ярмарки, а над маленькими лавками уже натягивали гирлянды для фестиваля.

«Тёплая корка» стояла на самом углу. Её витрина была закрыта изнутри белыми шторами, вывеска потускнела, на двери висело объявление «Временно не работаем». Под ним кто-то карандашом приписал: «Печенье без пекарей — плохая зима». Бумагу уже намочил снег.

Ася нажала звонок. Никто не ответил. В глубине здания что-то стукнуло, потом послышался скрип. Дверь открылась на ладонь.

На пороге стоял Илья Климов — высокий мужчина с русыми волосами, густыми бровями и красными от недосыпания глазами. На его свитере белела мука. Он явно ожидал увидеть поставщика, поэтому, заметив двух женщин, помрачнел.

— Мы закрыты.

— Знаем, — сказала Тася. — Мы пришли не за булочками.

— Тогда зачем?

Ася представилась и показала только фотографию конверта, не раскрывая текста.

— Сегодня в моей лавке появилось старое письмо с указанием на пекарню. Возможно, оно связано с вашей семьёй. Хотела спросить, знаете ли вы, кто мог его отправить.

Илья побледнел. Он приоткрыл дверь шире, но не пригласил войти.

— Вы сказали «старое письмо»?

— Да. На нём номер службы отложенной доставки.

Он провёл рукой по волосам.

— Мама однажды говорила о таком письме. До смерти. Просила не искать его, пока мы с Матвеем сами не поймём, почему она не вручила его сразу.

— Почему не вручила?

— Я тогда не спросил. Думал, она просто не хотела снова спорить с нами о мастерской.

Илья посмотрел за плечо, туда, где поднималась лестница к жилым комнатам.

— Сейчас не время. У нас проверка оборудования, и если я не найду денег на ремонт, пекарню всё равно опечатают к фестивалю. Вы можете прийти завтра с Матвеем, если он согласится?

— Разумеется.

— Только не говорите ему, что письмо «от мамы». Мы пока не знаем, чьё оно.

Ася кивнула. Мужчина оказался осторожнее, чем ей представлялось по рассказам о его упрямстве.

По дороге обратно Тася рассказала, что у пекарни два собственника, но только один продолжает печь хлеб. Матвей мечтал превратить её в место с открытой кухней и вечерними ужинами. Илья считал, что мать хотела оставить семейные рецепты без изменений. Они оба ссылались на её желание, хотя ни один не мог показать ясного распоряжения.

— Как удобно, — заметила Ася. — За человека, который не ответит, можно говорить бесконечно.

— Вот поэтому ты им и нужна, — сказала Тася.

— Не для того, чтобы решить, кто прав. Для того, чтобы они сами наконец поговорили.

У лавки их ждал Даниил. Он держал архивную карточку с красной полосой.

— Нашёл номер, — сказал он. — Письмо действительно оформлено двадцать лет назад. Но в качестве адресата в журнале стоит не хозяйка лавки, а «держатель последнего ключа пекарни».

— Почему же оно попало ко мне?

— Служба отмечает вашу лавку как пункт хранения неврученных сообщений. Аглая много лет была добровольным свидетелем для людей, которые опасались потерять письма после пожаров и переездов. Но есть проблема: этот заказ отмечен как уже вручённый.

Ася посмотрела на конверт.

— Значит, либо у нас копия, либо кому-то двадцать лет назад солгали, будто письмо дошло.

Даниил кивнул.

— И именно это нам придётся выяснить раньше, чем истечёт срок, которого не существует.

Вечером Ася повесила над дверью маленькую звёздочку из цветного стекла. Она не была волшебной, просто отражала свет фонаря и делала вход уютнее. Барс выбрал место прямо под ней. Снег всё ещё шёл, покрывая медный колокольчик тонкой белой полосой.

В комнате над магазином Ася снова разложила письмо, конверт и архивную карточку. Там, где в обычном деле должны были стоять дата и подпись получателя, было пусто. В строке «статус» кто-то поставил аккуратную печать «доставлено».

Она вспомнила собственную первую неделю в Сольвинске, когда городской сбор пытался считать согласие Лизы без её подписи. Теперь старый почтовый договор поступал так же с чужим письмом: объявлял событие состоявшимся, не показывая, кто его совершил.

Ася закрыла папку. Наутро ей нужно было встретиться с двумя братьями, которые больше не верили словам друг друга, и объяснить, почему один лист бумаги может оказаться важнее их спора — но не имеет права решить его за них.

Глава 2. Кондитерская на углу

Утром «Тёплая корка» выглядела так, будто зима уже поселилась в ней, не спросив разрешения. На стекле витрины появились белые узоры, возле входа лежал мешок соли для посыпки ступеней, а единственное светлое окно выходило на кухню. Из трубы поднимался тонкий дым. Снаружи было трудно понять, работает ли пекарня: на двери по-прежнему висело «Временно закрыто», но за стенами кто-то упрямо месил тесто.

Ася пришла за десять минут до назначенного времени, с папкой, конвертом и пакетом булочек из другого кафе. Последнее казалось ей невежливым, пока не выяснилось, что хлеб у конкурентов — единственное, чем можно позавтракать на этой улице. Даниил появился следом с термосом.

— Вы решили явиться к пекарям с чужими булочками? — спросил он.

— Хочу показать, как выглядит город без них. Возможно, это самая убедительная улика.

— Для налоговой комиссии сомнительно. Для вкусовых рецепторов — почти железное доказательство.

Ася посмотрела на него с удивлением. В последние дни он всё чаще шутил, и ей требовалась секунда, чтобы понять: серьёзный инспектор действительно шутит.

Дверь открыл Илья. Сегодня на нём был чистый фартук, но лицо оставалось таким же измученным. Он впустил их и сразу попросил не заходить в левую подсобку: там потекла труба, и он боялся, что кто-нибудь поскользнётся.

Внутри пахло тестом, остывающей корицей и старой древесиной. На длинном столе лежали крошки от вчерашних пробных буханок. У дальней стены стояла печь с огромной медной ручкой. Над ней висел маленький колокол, который когда-то созывал работников к первой выпечке. Его язык был снят, чтобы не будить соседей во время ночных смен.

— Значит, он не мог звенеть вчера? — спросила Ася.

Илья взглянул на колокол.

— Я снял язык в сентябре. Звук, который вы слышали, мог прийти откуда угодно. На нашей улице три церкви, мастерская часов и человек, который коллекционирует медные тазики.

Она оценила его способность не превращать семейные трудности в мистику.

— Вы звали брата?

— Да. Сказал, что найдено письмо. Он обещал прийти. Это не значит, что придёт.

В этот момент дверь распахнулась, и в пекарню вошёл невысокий мужчина в светлой куртке с нелепо большим воротником. Он нёс через плечо сумку и выглядел так, будто не спал в поезде. Его волосы были мокрыми от снега, а на лице застыла привычная насмешливая улыбка.

— Я пришёл, — сказал он. — Можете вычеркнуть из отчёта ещё одну мою неисправимую черту.

— Матвей, — произнёс Илья. — Ты опять думаешь, что всё смешно.

— Нет. Просто если начну говорить серьёзно, мы поссоримся раньше, чем сниму куртку.

Он увидел Асю и Даниила, поздоровался, потом внимательно посмотрел на конверт. Улыбка исчезла.

— Где вы его взяли?

— Он появился в моей лавке вчера утром, — сказала Ася. — Я не утверждаю, что он от вашей матери. И пока не знаю, кому он предназначался. Хотела бы задать несколько вопросов, прежде чем передать его кому-то.

Матвей положил сумку на стол.

— Правильно. Потому что двадцать лет назад нам уже однажды сообщили, будто получили письмо от неё. А когда мы попросили показать, оказалось, что вручение существует только в ведомости.

Илья нахмурился.

— Ты никогда не рассказывал мне об этом.

— Ты не спрашивал.

— Я спрашивал, почему ты отказался от семейного рецепта!

— А я объяснял, что рецепт здесь ни при чём. Мы опять начинаем?

Ася подняла руку.

— Может, вы сначала расскажете, что именно произошло двадцать лет назад? Отдельно от нынешнего спора. Я запишу факты и отмечу, с чем вы не согласны.

Братья переглянулись. Они явно не ожидали от хозяйки магической лавки предложения начать с обычной хронологии.

Даниил поставил термос на стол.

— Если что-то из рассказанного потребуется Палате, понадобится отдельное согласие на передачу. Сейчас мы здесь как слушатели. Ничего автоматически не уходит в городскую базу.

Матвей впервые посмотрел на него без настороженности.

— Приятно услышать от инспектора, что данные иногда остаются у людей.

Они сели в маленькой комнате за кухней, где висела фотография их матери Зои. На снимке она держала большой поднос с пирожками, а мальчики по обе стороны от неё делали вид, что не собираются съесть их до праздника. Лица были в муке. Илья аккуратно протёр рамку рукавом прежде, чем сел.

— Мама оставила пекарню нам обоим, — начал он. — Не писала, как именно управлять. Сказала: «Сами разберётесь». Я работал здесь с шестнадцати. После её болезни остался один. Матвей уехал учиться гостиничному делу и вернулся с планом перестройки.

— Я вернулся, чтобы она перестала терять деньги, — возразил Матвей. — Ты пёк семь сортов хлеба, когда город покупал три. Печь жрала столько энергии, что счёт за отопление был больше прибыли. Я не хотел закрывать пекарню. Я хотел, чтобы она могла существовать и через десять лет.

— А я не хотел превращать её в ресторан с фотографиями булочек для туристов.

— Ты даже не прочитал смету.

— Прочитал. Там было «демонтаж старого прилавка».

Матвей выдохнул.

— Потому что через него невозможно провести новую вентиляцию. Мама сама ругалась, что он слишком высокий.

Ася слушала, пытаясь отделить спор о мебели от скрытого признания: оба брата были уверены, что защищают мать, и оба обвиняли другого в предательстве её памяти.

— А письмо? — спросила она.

Илья долго смотрел на фотографию.

— Когда мы были маленькими, мама работала с тётей Аглаей. Она иногда относила в вашу лавку записки — пожелания покупателей, которые те боялись сказать вслух. Аглая предупреждала, что принимать желание за заказ нельзя, пока человек сам не подтвердит. Но однажды мама согласилась хранить чужое письмо до зимы, когда его получатель будет готов прочитать.

— Чьё письмо? — спросила Ася.

— Не знаю. Мама называла его «письмом, которое нельзя торопить».

Матвей перебил:

— Зато я знаю, почему ты сейчас хочешь его прочитать. Думаешь, там будет завещание: «Илья прав, пекарню не перестраивать».

— А ты надеешься, что там написано «Матвею всё разрешаю».

— Довольно, — тихо сказала Ася.

Она произнесла это негромко, но братья замолчали. Ей самой пришлось удивиться собственному тону.

— Никто из вас не обязан искать в чужом письме разрешение жить как хочет. Давайте выясним сначала, кому оно принадлежит. Если это не ваше письмо, мы вообще не вправе вскрывать его дальше.

Матвей опустил голову. Илья кивнул, но не выглядел согласным.

* * *

Потом они осмотрели пекарню. Илья показал старую печь, которую мать когда-то купила у мастера из соседней деревни. За печью проходили две медные трубы: одна подавала горячий воздух в выпечной зал, другая — в маленькую зимнюю теплицу во дворе. Теплица давно пустовала, но раньше там выращивали лимоны для праздничных пирогов.

Матвей достал из сумки чертежи.

— Вот почему я говорю о ремонте. Клапан за печью застревает. Если зимой пойдёт сильный мороз, мы потеряем часть тепла. Я нашёл инженера, который готов проверить систему. Илья отказывается пускать его без обещания, что печь останется прежней.

— Потому что он хотел отключить её навсегда, — возразил Илья.

— Хотел осмотреть. Разница существует.

Ася вспомнила, как Глеб держал на ладони треснувший витраж и запрещал ей сразу вставлять недостающую часть. Иногда сохранение вещи требовало разобрать её настолько, чтобы увидеть невидимую поломку.

— А если мастер выяснит, что печь можно отремонтировать, сохранив её? — спросила она.

Илья колебался.

— Тогда я согласен. Но не подписываю заранее разрешение на демонтаж.

Матвей впервые за утро улыбнулся.

— Я тоже не хочу её разрушать, дурень. Я хочу перестать спать по ночам от мысли, что труба однажды лопнет прямо над посетителями.

Тишина после этих слов была совсем другой. На мгновение Ася увидела не двух противников, а двух сыновей, которые одинаково боялись потерять последнее живое место матери.

Даниил осмотрел техническое заключение, не вмешиваясь в семейные решения.

— Для фестиваля вам потребуется разрешение на временную работу после проверки отопления. Если инспекция найдёт реальный риск, скрывать его бесполезно. Но и закрывать пекарню только из-за семейного спора никто не обязан.

Матвей посмотрел на него:

— А у вас нет другой специальности? Например, переводить то, что люди говорят друг другу, в слова, которые невозможно принять за оскорбление?

— За такую работу я просил бы значительно больше, — ответил Даниил.

Илья неожиданно засмеялся. Смех быстро оборвался, но Ася запомнила его как первую трещину в стене между братьями.

В маленьком шкафу возле печи нашлась старая жестяная коробка, перевязанная ленточкой. Илья открыл её неохотно. Внутри лежали рецепты Зои, несколько фотографий и два ключа с одинаковыми бородками.

— Мама говорила, что один ключ открывает вход, а второй нужен тому, кто уходит, — сказал он.

— Значит, два одинаковых? — спросила Ася.

— Мы так думали.

Даниил попросил разрешения посмотреть, не трогая вещи. На одном ключе было выбито «Зима», на другом — «Весна». Ася взяла копию фотографии и заметила, что на ней Зоя держит не два, а три ключа. Третий был маленьким и янтарного цвета.

В памяти всплыл витраж: женщина разламывает буханку, за спиной мальчики пытаются спрятать сгоревший пирог. Не пророчество, а одно из возможных воспоминаний, сохранённых в стекле. Маленький ключ на фотографии мог быть обычной застёжкой. Но Ася решила его записать.

— Вы видели третий ключ после смерти матери?

Братья одновременно сказали «нет», а затем впервые переглянулись без злости.

* * *

После обеда они пошли в соседнюю столовую. Илья отказался закрывать пекарню даже на час, поэтому Тася принесла еду прямо на кухню. Она разложила тарелки, достала термос супа и сообщила, что не уйдёт, пока оба брата не съедят хотя бы по миске.

— Если бы наша мать была здесь, — заметил Матвей, — она бы сказала то же самое.