Кровь на перьях

Дверь была приоткрыта. Внутри горела свеча.

Власья остановилась. Потом толкнула дверь.

Он сидел на полу между стеллажами — высокий, нелепый, с книгой на коленях. Кафтан он снял, бросил рядом; в одной рубахе, с закатанными рукавами, он казался меньше и моложе. Прядь на макушке торчала, как всегда. Ямка на щеке была глубже в тени. Свеча стояла на полу перед ним — оплывшая, с натёками воска. Воск капал на камень — капля за каплей.

Он поднял голову. Не испугался. Улыбнулся.

— Ты знаешь, что страже запрещено читать? — сказал он.

— Знаю, — сказала Власья. — А писарям запрещено разговаривать со стражей.

— Мы оба преступники. — Он подвинулся, освобождая место на полу. — Садись.

Она не села. Стояла в дверях, босая, с распущенными волосами, и чувствовала себя голой. Он смотрел на неё без насмешки. Просто смотрел.

— Что ты читаешь? — спросила она.

— «Хронику Свободных». — Он поднял книгу. — Ту же, что и в прошлый раз. Не дочитал. Ты не донесла?

— Я никому не сказала.

— Почему?

Власья не ответила. Она думала о том, что этот человек умрёт меньше чем через сутки. И что она ничего не сделала, чтобы это остановить. Пока — ничего. Она не знала, зачем вообще пришла сюда. Не знала, как спасти. Но она была здесь. И это было хоть что-то.

— Садись, — сказал он снова. — Я не кусаюсь.

Она села. На расстоянии — на полу, спиной к стеллажу, колени к груди. Он не приблизился. Между ними лежала книга — «Хроника Свободных», потрёпанный переплёт, загнутые углы.

— Что ты чувствуешь, когда пишешь? — спросил он.

Власья вздрогнула. Вопрос был неожиданный. Не «как это — убивать?», не «тебе не страшно?». А «что ты чувствуешь».

— Ничего, — сказала она.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Врёшь.

— Не вру. Я стараюсь ничего не чувствовать. Иначе сойду с ума.

— И получается?

Власья молчала. Свеча потрескивала. Где-то за стеной скрипнула дверь — далеко, не в библиотеке. Она сжала колени.

— Сегодня — нет, — сказала она тихо.

— Почему сегодня?

Она посмотрела на него. Долго. Он не отводил взгляд.

— Потому что сегодня я впервые вижу лицо того, чьё имя написала.

Тишина. Радомир медленно закрыл книгу.

— Моё?

— Твоё.

Он не вскочил. Не закричал. Просто сидел. Это было страшнее.

— Сколько у меня? — спросил он.

— Было три дня. Осталось меньше суток.

Он кивнул. Будто услышал, что завтра будет дождь.

— Хорошо.

— Хорошо?! — Власья впервые повысила голос. — Ты умрёшь.

— Я знал, что умру молодым. — Он пожал плечами. — Дед говорил: «Наша кровь не живёт долго». Я думал, будет война, кровь, крики. А тут — тихо. Свеча. Книга. Ты.

— Ты не боишься?

— Боюсь. — Он смотрел на неё спокойно. — Но не смерти. Боюсь, что ты будешь винить себя.

— Я должна себя винить. Я — рука.

— Ты — не рука. — Он подался вперёд. — Ты — человек, которого заставили быть рукой. Это разные вещи.

Власья отвернулась. Она не плакала — не умела. Но плечи дрожали, и она ничего не могла с этим сделать.

— Власья.

— Что?

— Если ты попробуешь меня спасти — я не буду против. Но если не получится — не вини себя. Договорились?

Она не ответила. Встала. У двери обернулась.

— Я не умею не винить себя. Этому не учат в Обители.

Она вышла. И только в коридоре поняла, что не спросила главного. Он сказал: «Дед говорил: наша кровь не живёт долго». Он сказал это так, будто знал больше, чем говорил. Будто ждал этого разговора.

Она вернулась через час.

Он всё ещё сидел на полу. Книга лежала закрытой. Свеча догорела до половины. Воск застыл на камне — серые лужицы.

— Ты не ушла, — сказал он.

— Ты знаешь что-то, — сказала Власья. — О писаре Всеволоде. Ты сказал в прошлый раз: «Мой дед видел, как Всеволод умирал». Ты знаешь, как он умер?

Радомир долго молчал. Потом откинулся назад, прислонился затылком к стеллажу. Посмотрел в потолок — туда, где темнота сгущалась в углах.

— Мой дед был стражником в Обители, где писарь Всеволод пытался спасти человека, — сказал он. — Это было двести лет назад. Дед рассказывал мне эту историю перед смертью. Он говорил: «Я видел, как писарь пытался вычеркнуть имя. Я видел, как он умер. И я ничего не сделал». Голос у него был… — Радомир замолчал. — Как будто он всё ещё там. В той комнате. Смотрит.

— Почему ничего?

— Потому что боялся. — Радомир смотрел в потолок. — Ему было двадцать. Он стоял и смотрел, как писарь корчится на полу, и ничего не делал. А потом пошёл и донёс Настоятелю. Писаря сожгли. Человека, чьё имя он пытался вычеркнуть, тоже — Книга забрала его в срок. Дед прожил ещё шестьдесят лет. И все шестьдесят лет он просыпался от того, что видел лицо Всеволода.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Радомир повернул голову. Посмотрел на неё.

— Потому что я — его кровь. Я вырос с этой историей. Я знаю, что бывает, когда боишься. — Пауза. — И я знаю, что не буду бояться. Если придёт время — я не буду стоять и смотреть.

Власья смотрела на него. Впервые за два года она видела человека, который говорил не о правилах, не о порядке, не о Судьбе. Человека, который говорил о себе.

— Ты поэтому пошёл в стражу? — спросила она. — Чтобы быть рядом с тем, что сломало твоего деда?

— Поэтому. — Он усмехнулся. — Глупо, да?

— Нет. — Она покачала головой. — Не глупо.

Они сидели в тишине. Свеча догорела до половины. Дальше — темнота.

Власья хотела встать. Но не успела. За стеной, в коридоре, послышались шаги. Тяжёлые. Размеренные. Стража. Они приближались. И — остановились где-то рядом. За дверью.

Радомир мгновенно погасил свечу пальцами. Темнота накрыла их, густая, как чернила. Власья замерла. Она не видела его, но чувствовала — он рядом. Очень близко. Его рука нашла её плечо. Сжала. Тихо. Предупреждая: «Не двигайся».

Шаги за дверью. Скрип половицы. Голос. Приглушённый: «В библиотеке кто-то есть?» Второй голос: «Не должно быть. Наверное, мыши». Пауза. Власья слышала, как дышит Радомир. Как её собственное сердце бьётся где-то в горле. Как воск капает на камень — единственный звук в этой тишине.

Радомир придвинулся ближе. Прижал её к стеллажу. Она чувствовала его грудь. Его запах — дым, пыль, что-то тёплое. Его рука скользнула с плеча выше — и закрыла ей рот. Ладонь была тёплая, шершавая. Власья замерла. Не от страха. От чего-то другого. Что-то, чего она не чувствовала два года.

Шаги за дверью стихли. Дверь скрипнула — но не открылась. Стражник потоптался и ушёл. Его шаги удалялись. Медленно. Потом — совсем тихо.

Радомир не убрал руку сразу. Ещё секунду — две — он держал её так. Власья чувствовала его дыхание у виска. Тёплое. Неровное. Она не двигалась. Не хотела. Он тоже.

Потом он медленно убрал руку. Отстранился. Но не отступил. Она видела его silhouette в темноте. Он смотрел на неё. Долго. Она знала это. Чувствовала.

— Тебе надо идти, — сказал он хрипло.

— Знаю, — сказала она.

Она не двинулась. Он тоже. Между ними было расстояние — в ладонь. Меньше. Власья слышала, как бьётся его сердце. Или своё. Она не различала.

Он поднял руку. Медленно. Коснулся её волос — там, где они выбились из узла. Пальцы скользнули по виску. Власья задержала дыхание. Он наклонился. Ближе. Ещё ближе. Она чувствовала его губы — почти. На расстоянии вздоха.

И — отступил. Резко. Как будто обжёгся.

— Иди, — сказал он. — Пожалуйста.

Власья вышла. В коридоре было холодно. Она прислонилась к стене и стояла так, пока не перестало колотиться сердце. Потом пошла в келью. Легла. Закрыла глаза.

Она всё ещё чувствовала его ладонь на своих губах. И его дыхание. И то, как он отступил.

ГЛАВА 4. «ТРЕТИЙ ПУТЬ»

Лес начался сразу за стенами Обители — тёмный, мокрый, с запахом прелой листвы и грибов. Власья шла по тропе, которую ей описал старик-привратник: «Дойдёшь до осины с расщеплённым стволом — сверни налево. Там избушка. Только не ходи туда, девка. Она проклятая».

Она шла. В кармане платья лежало перо — она взяла его на всякий случай, хотя не знала, зачем писарю нужно перо вне Обители. Может, чтобы чувствовать себя собой.

Тропа была узкая, едва заметная — её почти затянуло травой. Ветки хлестали по лицу, мокрые после ночного дождя. Власья шла, подняв руки, отводя их. Под ногами чавкало — грязь, листья, вода. Пахло грибами — сильными, сырыми, — и ещё чем-то гнилым, сладковатым. Где-то кричала птица. Не пела — кричала, резко, как будто ей было больно. Власья остановилась один раз, прислушалась. Птица замолчала. Тишина стала гуще.

Она шла дальше.

Осина с расщеплённым стволом появилась неожиданно — огромная, старая, с трещиной от корня до середины. Кора была серая, шершавая, в натёках смолы. Власья потрогала трещину. Холодная. Как будто внутри дерева — лёд.

Она свернула налево.

Избушка стояла на поляне, вросшая в землю по самые окна. Крыша просела, из трубы шёл дым — тонкий, серый, как нитка. Пахло дымом и шерстью. Власья остановилась в десяти шагах и только потом поняла, что стоит и принюхивается, как собака.

На крыльце сидела старуха.

Маленькая, сухая, с прямой спиной — как сучок. Лицо в глубоких морщинах, но глаза молодые: яркие, зелёные, живые. Контраст бил — Власья смотрела на глаза и не могла понять, сколько старухе лет. Седые волосы заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо. Коса была длинная, до пояса, и ещё не редкая — седая, но густая. На левой ладони — шрам в форме креста. На правом запястье, не спрятанная, — метка. Разбитое перо.

Власья знала эту метку. Отступница. Проклятая.

— Ну, — сказала старуха, не поднимая головы от вязания. — Чего встала? Иди сюда. Я тебя ждала.

— Вы меня ждали?

— Я всех жду. — Старуха подняла глаза. Зелёные, яркие. — Садись. Только не на крыльцо, оно гнилое. На пень.

Власья села на пень. Он был трухлявый, мягкий, с мхом по краям. Старуха отложила вязание — серый шарф, недоделанный, — и посмотрела на неё внимательно. Спицы она не убрала — держала в руках, как держат нож. Или как держат память.

— Власья, — сказала она. Не спросила. — Писарь. Два года в Обители. Брат в Ольховке. Тётка — сволочь. Правильно?

Власья кивнула. Горло сжалось.

— Меня зовут Агафья. — Старуха усмехнулась. — И да, я проклятая. Не пугайся. Я не кусаюсь. Уже лет сорок как не кусаюсь.

— Вы знаете, зачем я пришла?

— Знаю. — Агафья покачала головой. — Ты написала имя. Ты хочешь его вычеркнуть. Все хотят. Все приходят ко мне с этим.

— И что вы говорите?

— Я говорю: нельзя. — Агафья подняла палец. — Вычеркнуть нельзя. Писарь умрёт, человек всё равно умрёт. Двойная смерть. Единственный documented случай — писарь Всеволод двести лет назад. Попробовал — умер. Человек тоже умер. Так что не пытайся.