Выгодная партия

Эдмунд стоял за стеллажом и не дышал.

Шаги прошли мимо.

Дверь во двор отворилась, впустила струю холодного воздуха и захлопнулась.

Полторы минуты, чтобы набрать ведро, а потом сторож пойдет обратно и запрет дверь во двор изнутри: это Эдмунд видел вчера.

Можно было дождаться, когда сторож вернется и уснет, — час, может быть, два. Но к тому времени рассветет, и через ограду на глазах у соседней лавки уже не перелезешь.

Можно было выйти сейчас. Сейчас сторож стоит у колонки, спиной к крылу, и качает воду, и вода шумит.

Эдмунд вышел.

Коридор он прошел за двенадцать шагов. Дверь во двор была прикрыта, но не заперта: сторож запирал, когда возвращался. Эдмунд открыл ее на ширину плеча, выскользнул, прикрыл за собой, как оставил сторож, и прижался спиной к стене крыла, в тени, в трех шагах от человека с ведром.

Колонка скрипела. Человек с ведром стоял к нему спиной, качал и негромко, без слов, напевал.

Эдмунд пошел вдоль стены. Не быстро: колонка скрипела и булькала, и шаг сам ложился под ее скрип. Он шел, как шел бы истопник, которому здесь положено ходить, — и дошел до угла, и завернул за угол, и только там побежал, потому что за углом его уже не было видно.

Через ограду он перелез в том же месте. Тумба, подтянуться, перевалиться. Ботинки с мягкой подошвой не издали ни звука.

В переулке он остановился, поднял воротник и впервые за полчаса вдохнул полной грудью.

— Половина седьмого, — сказал он вслух, сердито и с облегчением. — Кто ходит за водой в половине седьмого? Кому нужна вода в половине седьмого?

Переулок не ответил.

Часы над входом в суд показывали шесть сорок две. В архиве он пробыл час и десять минут, и из них час пять провел так, как любил больше всего на свете: один, в темноте, с делом в руках, и никто ничего не знал.

Он пошел прочь от суда, в сторону Хайгейта, по пустым улицам, где были только разносчики газет и молочники, и всю дорогу у него внутри сидело то самое спокойное, теплое, нехорошее чувство, которому он так и не подобрал названия.

Три слова. На условиях договора.

Четыреста тысяч, разложенных умным человеком по трем трубам. И одна строка, которую умный человек оставил открытой.

Человека, который напишет этот договор, еще не было на свете.

Как его будут звать, Эдмунд пока не знал. К вечеру надо было придумать. В среду госпожа Пеллам вернется из Лоувика, и к этому дню у человека без имени должны быть контора, патент, табличка на двери и книга записей за девять честных лет. Семь дней на то, чтобы сделать человека, которому она сама отдаст перо.

Под первым же фонарем он достал листок с тремя словами и на обороте написал карандашом еще два:

«Литер. Одиннадцать».

Глава 3: Одиннадцать детей

Бумажный ряд не был рядом и не был бумажным. Три лавки в глубине Дубилен, между красильней и складом конопли, и во всех трех торговали чем угодно, кроме того, что было написано на вывесках. На средней значилось «Переплетные работы». Переплетных работ там не делали лет двадцать.

Эдмунд пришел к одиннадцати, когда в Дубильнях уже отшумело утро и еще не началось то, что здесь называли днем. Шел он с конвертом в кармане — не покупать, а советоваться. К Отцу Литеру иначе не ходили.

Отец Литер сидел за прилавком, как сидел, по общему мнению, всегда: маленький, сухой, в круглых очках и зеленом козырьке, какие носят граверы, и с руками, которые не могли лежать спокойно и все время что-то разглаживали на прилавке, даже когда на прилавке ничего не было. Тридцать лет назад он резал штемпели для казначейства. Потом казначейство решило, что штемпели можно резать машиной, и Отец Литер ушел в Дубильни вместе со своим мнением о машинах.

— Бумага? — спросил он, не здороваясь, когда Эдмунд положил конверт. — Или подпись?

— Бумага. Две конторы.

— Какие?

— Брачное посредничество. И хранение ценностей.

Отец Литер поднял лупу на лоб, посмотрел на Эдмунда поверх очков и некоторое время молчал. Заказ ему не нравился. Не трудный — скучный.

— Для брачного — бланки, конверты, книга записей. Для хранения — бланки, расписки, книга и печать. Печать — отдельно, и печать я не делаю, печать у Нэша через дорогу. Патенты?

— Патенты я возьму в Бюро. Настоящие.

— Правильно, — одобрил Литер. — Настоящий патент стоит пошлину и сто часов спокойного сна. Поддельный стоит десять и ни одного. Люди этого не понимают.

Он полез под прилавок и достал стопку.

— Вот это. — Он положил перед Эдмундом лист. — Бланк конторы. Смотрите на просвет.

Эдмунд посмотрел. Водяной знак, тонкий, волнистый, с инициалами фабрики.

— Настоящий бланк, с настоящей фабрики в Марчленде, из настоящей партии, которую фабрика списала за кривую обрезку. Кривую обрезку я поправил. Бумага шуршит. — Он провел по листу пальцем, и лист действительно шуршал, сухо и солидно, как шуршит казна. — А вот это…

Второй лист лег рядом.

— …то, что вам продадут у Нэша за полцены. Смотрите на просвет.

Эдмунд посмотрел. Знак был. Он был даже лучше первого: ровнее.

— Слишком ровный, — сказал Эдмунд.

— Слишком ровный! — Литер обрадовался, как учитель, у которого ответил последний ученик в классе. — Знак рисуют. А настоящий знак не рисуют, он получается. Это не бланк, это недоразумение. Человек, который не отличит одного от другого, проживет долго. Человек, который отличит, работает в Палате граждан. Вам какой?

— Первый.

— Сорок листов на каждую контору, конверты, две книги в коленкоре с нумерованными страницами, тридцать расписок для хранения. Триста крон.

Дорого. Как раз столько, сколько он собирался заплатить. С Литером не торговались, с Литером соглашались.

Литер завернул все в серую бумагу и перевязал шпагатом.

— Имена есть?

— Будут к вечеру.

— Тогда книги не надписываю. Надпишете сами, одним почерком, и не торопитесь. Книга записей — лицо конторы. Люди смотрят в книгу раньше, чем на человека.

Эдмунд взял сверток и кивнул.

— Отец Литер. Если кто-нибудь будет спрашивать, кто покупал бланки на этой неделе…

— Никто не покупал, — спокойно ответил Литер. — У меня переплетная мастерская. Я переплетаю.

Он уже снова разглаживал что-то на пустом прилавке.

Имена он выбрал в трамвае, на коротком перегоне от Бумажного ряда до Дубильной.

Это он всегда делал быстро и всегда по одной мерке: чтобы кондуктор записал, не переспросив, а через час не вспомнил. Для хранителя — две фамилии через «и»: одна фамилия — это человек, а две — это фирма, и фирме доверяют больше.

Мартин Эш.

Он попробовал имя на зуб, как монету.

Эш.

Коротко, прилично, незаметно. Дамы будут говорить «господин Эш» с легкой снисходительностью, как о портном, а мужчины не запомнят вовсе.

Лэнгли и Пирс.

Двое солидных людей, которых никто никогда не увидит: господин Лэнгли живет в Марчленде, а господин Пирс стар и болен. Контору ведет управляющий, управляющий в отъезде, за конторкой сидит клерк.

Клерка у него пока не было. Клерк подождет до четырех: в четыре на Южном вокзале кончается дневная разгрузка.

Патенты Эдмунд взял после обеда, в Бюро, на Герцогском холме.

На патент брачного агента требовались: имя, адрес конторы, два поручителя из домовладельцев, двадцать крон пошлины и отсутствие судимости по гражданскому листу или по следам. Листа у него не было. Следы у него были: три квитанции об уплате за комнату на имя, которое он выбрал, — две старые, одна новая. Все это он купил на Дубильной, у пивной, за восемьсот крон у Хобба, который продавал настоящие квитанции настоящих домовладельцев на людей, когда-то снимавших у них комнаты и потом умерших или уехавших. Поручителей Хобб нашел еще за четыреста. Поручители были настоящие и не помнили, за кого ручаются.

Деньги Хобб пересчитал, не вынимая рук из карманов, — как, Эдмунд так и не понял, — и сказал, глядя на улицу:

— Ходовой нынче товар. На днях один спрашивал, кто у меня берет.

— И кто берет?

— А он не заплатил, я и не сказал. — Хобб пожал плечами. — Вежливый такой. С книжечкой, в клеенке.

Эдмунд положил сверху еще десять крон. Хобб взял и их, тоже не глядя. Десять крон за молчание были у Хобба ценой, а не обещанием. Неприятнее было другое: по Дубильной ходил вежливый человек с книжечкой и спрашивал не товар, а покупателей.

На патент хранителя ценностей требовалось то же плюс пятьдесят крон пошлины и подпись в журнале о том, что заявитель предупрежден об ответственности. Эдмунд подписался и был предупрежден.

Обычно Бюро выдает патент на третий день, а то и через неделю. Эдмунд получил оба к трем часам: Хобб продал ему еще и знакомство — младшего делопроизводителя, который провел бумаги в один день и не спросил зачем. Клерк у окошка не поднял головы ни разу: ставил штемпель, писал номер и говорил «следующий», а за стеной гудели счетные машины. Эдмунд вышел на улицу с двумя настоящими казенными бумагами на двух людей, которых еще утром не было на свете.

— Хорошая страна, — сказал он себе под нос на ступенях Бюро. — Удобная.

Уолли Бриггса он нашел у Южного вокзала, среди носильщиков, которые курили вдоль стены и ждали вечернего. Уолли стоял с краю. Большой, спокойный, лет сорока пяти, с лицом, которое никогда ничему не удивлялось, и с руками, которые привыкли носить и не привыкли подписывать. Эдмунд выбрал его за лицо.

— Работа, — сообщил он, подойдя. — Месяц. Может, два. Тысяча крон.

Уолли посмотрел на него, потом на свои руки, потом снова на него.

— Тысяча, — повторил он.

— Тысяча. Половина сейчас, половина в конце.

— Что носить?

— Ничего. Сидеть.

Уолли подумал.

— Где?

— В конторе. За конторкой. В хорошем сюртуке, который я вам куплю. С девяти до шести. Принимать бумаги, которые принесут, записывать в книгу то, что я скажу записывать, и выдавать то, что я скажу выдавать. На вопросы отвечать одно: господин управляющий в отъезде. Все.

— А если спросят что-нибудь еще?

— Господин управляющий в отъезде.

— А если я чего не пойму?

— Вам не нужно понимать. Вам нужно сидеть и говорить, что господин управляющий в отъезде. Это самая честная работа в Велмонте, Бриггс. Вы ничего не знаете, значит, ничего не можете сделать неправильно.

Уолли подумал еще. Думал он медленно, и Эдмунду это понравилось: соображать за конторкой Уолли было не нужно.

— Сюртук мне?

— Вам. Останется вам.

— А называть меня как?

— Господин Бриггс.

Уолли выпрямился. Не сразу, а постепенно: его тридцать лет звали Уолли и ни разу — господином. Эдмунд понял, что получил за тысячу крон больше, чем рассчитывал: такое лицо за конторкой не купишь, потому что оно не от денег.

— Договорились, — произнес господин Бриггс.

Контору для Эша он снял в Хайгейте, в двух улицах от своей комнаты, во втором этаже дома, где внизу была аптека, а наверху жили две учительницы и отставной капельмейстер. Две комнаты, окно на улицу, за месяц вперед — восемьдесят крон. Контору для Лэнгли и Пирса — в Кэндлвике, на Тихой улице за страховыми конторами, в первом этаже, с отдельным входом и толстой дверью: там брали сто двадцать, и за эти деньги дверь выглядела так, будто за ней что-то хранят.

Мебель он взял в прокат. Конторку, два кресла, шкаф с замком, часы. Табличку заказал у гравера в Соляном ряду — не у Дрейна, у другого, через три дома. Заказов у гравера было на две недели вперед, и Эдмунд доплатил, чтобы табличка была к понедельнику.

Вечером он сидел в конторе Мартина Эша при газе, с двумя книгами в коленкоре, и писал.

Книга записей брачного агента Мартина Эша начиналась с двадцать второго года и содержала одиннадцать дел. Он писал их одно за другим, синими чернилами из пузырька, купленного у Литера, без помарок, и каждое дело вышло коротким, сухим и скучным, как настоящая работа.

«Дело 7. Вдова С., Дьюпорт, Нижний порт. Партия — ее собственный управляющий, по ее желанию и к общему удивлению. Претендентов двое, оба отклонены. Исход — венчание. Гонорар — 400».

«Дело 9. Семья Г., Дьюпорт. Неудача. Гонорар возвращен».

Это дело он писал с особенной тщательностью. У Мартина Эша должна быть неудача, иначе какой же он честный. Невеста передумала накануне, семья была огорчена, и господин Эш счел невозможным удерживать гонорар при таком исходе. Он перечитал и остался доволен: ложь вышла настолько порядочная, что он сам почти в нее поверил.

А потом он написал дело первое.

В книге оно стояло последним, потому что он долго его обдумывал, а по дате — первым, август двадцать второго, — и было главным.

«Дело 1. Семьи Д. и М., Дьюпорт. Непримиримая вражда семей, тридцать лет тяжбы о меже. Партия — младшая дочь Д. и средний сын М. Переговоры — восемь месяцев. Исход — венчание, апрель двадцать третьего. Отцы сидели в разных концах стола. Первенец назван в честь обоих дедов, во избежание. Гонорар — 600».

И ниже, мельче, с другой датой, как пишут приписки спустя годы:

«Осведомился о семье. Внуков у стариков на двоих — десять».

И еще ниже, совсем мелко:

«Одиннадцать».

Он отложил перо и посмотрел на это слово.

— Одиннадцать, — сказал он вслух и откинулся на стуле. — Вот. Вот так.

Десять — это легенда. Одиннадцать — это человек, который сам удивляется, что внуков там уже одиннадцать, и расскажет об этом госпоже Пеллам между делом, с усталой улыбкой, не называя имен: «семьи не любят, когда о них говорят».

Это стоило целого вечера.

Благодарственные письма — четыре, разными почерками, на разной бумаге, одно даже с пятном от чашки — он написал за час. Потом надписал вторую книгу, для Лэнгли и Пирса. Там дел не требовалось, там нужна была солидность, и он выписал на первой странице устав конторы, список услуг и тарифы. Вышло так скучно, что Эдмунд сам зевнул на второй строке и остался доволен: дальше второй строки такой устав не прочтет ни один проверяющий.

В полночь он отложил перо и подвел счет.

Писцу в суде — ничего. Бетти — три. Следы с поручителями — тысяча двести. Патенты вместе с благодарностью делопроизводителю — тысяча. Конторы — двести, мебель — триста, бланки — триста, табличка — сорок. Бриггсу — пятьсот сейчас и восемьдесят на сюртук. Свое платье агента, не новое, хорошее, с чуть вытертыми локтями, — восемьсот. Трамваи, извозчики, портниха, о которой разговор отдельный…

Около пяти тысяч. И это еще до того, как госпожа Пеллам вернется из Лоувика. До первой кроны с нее. До первого «господин Эш».

— Пять тысяч, — сказал он вслух. — Спокойно. Считаем еще раз.

Посчитал еще раз. Вышло столько же. За пять тысяч в Велмонте можно год жить в Хайгейте, не вставая с кресла. А он за пять тысяч купил себе две таблички, которых еще нет, и человека, который будет говорить одну фразу.

Потом он посмотрел на книгу, где в самом низу, мелко, стояло «Одиннадцать», и настроение у него выправилось.

Контора Мартина Эша существовала с сегодняшнего вечера. Бумага на нее была настоящая.

Он закрыл книгу, запер ее в шкаф, выключил газ и пошел домой, и на темной лестнице, под дверями учительниц и капельмейстера, поймал себя на том, что идет мягко и бесшумно, как ходил ночью в суде, и заставил себя ступать громче.

Мартин Эш не крадется. Мартин Эш — честный человек с патентом.

Это надо было выучить к понедельнику. В понедельник у Мартина Эша будет табличка, а в среду вернется госпожа Пеллам, которая двух агентов с Герцогского холма выставила за один лишний вопрос.

Внизу, у аптеки, он постоял под фонарем. Вязовая была пуста: книжный автомат на углу, мокрая мостовая, извозчик, спящий на козлах. Эдмунд все-таки дождался, пока извозчик повернется во сне и снова захрапит, и только тогда пошел.

Вежливый, сказал Хобб. С книжечкой. Спрашивал, кто у него берет.

Эдмунд взял три квитанции, и все три лежали теперь наверху, в запертом шкафу, подшитые к патенту Мартина Эша.

Глава 4: Мелкий, новый, голодный

На то, чтобы о нем пошел слух, он отвел триста крон и три дня. Три дня у него были.

Портниху звали мадам Орели, и она была не заграничная и не мадам, а вдова скорняка из Заречья, которая двадцать лет назад открыла мастерскую в Сент-Олдвине и с тех пор одевала весь квартал. Главное в мадам Орели было не то, что она шила, а то, что она слушала. Все дамы Ивовой, Липовой и Ясеневой улиц раз в месяц стояли у нее на табурете с поднятыми руками и за эти полчаса рассказывали больше, чем духовнику за год.

Эдмунд пришел к ней во вторник как брачный агент, с визитной карточкой и с заказом на жилет.

Жилет ему был не нужен. Нужны были полчаса, и он их получил: мадам Орели снимала мерку медленно, а слушала еще медленнее. Он рассказал ей, что открыл контору в Хайгейте, что он из Дьюпорта, что в Дьюпорте дела шли неплохо, но столица есть столица, и что берет он скромно. Он только помогает, и помогает тихо.

— Тихо, — повторила мадам Орели с булавками во рту.

— Тихо. Семьи не любят вопросов. Я задаю их столько, сколько нужно, чтобы не ошибиться с размером. Как вы.

Это ей понравилось. Он видел, что понравилось: она вынула булавки.

— А то ходят тут, — сказала она, — с Герцогского холма. Два часа сидят, в книги смотрят, в кухню заглядывают. Одна моя дама так и сказала: мне агент нужен, а не ревизор.

— Ваша дама совершенно права. Я, знаете, в Дьюпорте видел, как такой вот дотошный господин полез к невестиной матушке в расходную книгу. Так свадьбы не было, а матушка с тех пор ни с кем из нашего брата не разговаривает. И правильно делает.

— Она у меня на четверг записана, с утра, — сообщила мадам Орели, и Эдмунд понял, что триста крон потрачены не зря. — В среду вернется из Лоувика, в четверг придет. Хочет к приему платье перешивать. Я скажу.

— Только не от меня, — попросил Эдмунд. — Я не люблю, когда обо мне говорят.

— А кто любит, — согласилась мадам Орели и записала его на примерку.

Бетти он нашел в переулке в тот же вечер и дал ей две кроны и визитную карточку, чтобы она «оставила на столике в прихожей, где хозяйка разбирает почту, и ничего не говорила».

— А если спросит?

— Скажите, что приходил господин, спрашивал, не нужна ли в доме прислуга, оставил карточку и ушел. Это даже правда.

Бетти посмотрела на карточку. «Контора М. Эша. Браки по расчету и по сердцу. Хайгейт, Вязовая, 7, второй этаж».

— По сердцу, — прочла она. — Это как?

— Это для вывески.

Табличку привезли еще в понедельник. Он сам прикрутил ее к двери четырьмя винтами и постоял перед ней на лестнице, как перед зеркалом.

«Контора М. Эша. Браки по расчету и по сердцу».

Латунь блестела, как блестит латунь, которую повесили вчера, и человек, умеющий смотреть, заметил бы это первым делом. Но госпожа Пеллам умела считать свечи, а свечи и латунь — это разное.

Гонория Пеллам прислала за ним в четверг, в пятом часу, записку без обращения и без подписи: «Госпожа Пеллам просит господина Эша быть у нее завтра в одиннадцать по делу, о котором ему, вероятно, уже известно». Почерк тот же, что на бирке. Старательный.

Эдмунд задержался на «вероятно». Она не спрашивала, известно ли ему, — она сообщала. Его наняли раньше, чем увидели, и теперь только проверяли, правильно ли наняли.

Он пришел в пятницу без пяти одиннадцать, в сером, с чуть вытертыми локтями, с книгой записей под мышкой и с лицом Мартина Эша, которое он утром полчаса собирал перед зеркалом: чуть опущенные плечи, чуть торопливый шаг, взгляд, который слишком быстро соглашается. Человек, которому нужен заказ.

Бетти открыла. Узнала она его сразу — по переулку, по кронам, по камердинеру, которого в этом доме не держат, — и посмотрела так, что он прочел, как с листа: «Я вас не знаю, сэр».

Это было первое, что ему понравилось в этом доме. Молчание Бетти стоило денег, и она дала понять, что счет открыт.

Гостиная была хороша и немного устала: мебель хорошая, обивка подновлена не везде, ковер лежит так, чтобы потертое место ушло под кресло, на каминной полке часы, которые стоят дороже всей мебели, и свечи в канделябрах, новые, явно пересчитанные.

Гонория Пеллам сидела в кресле у окна и не встала.

Ей было за пятьдесят. Столько Эдмунд и дал ее голосу: прямая спина, серое платье хорошего покроя, перелицованное так, что заметил бы только портной, и лицо, в котором не было ничего, кроме распоряжений. Он поклонился ей чуть ниже, чем следовало, и тут же выпрямился, будто спохватился.

— Господин Эш.

— Госпожа. Чрезвычайно польщен. Я, признаться, не ожидал так скоро, у меня и табличка-то…

— Садитесь. Нет, туда. — Она указала на стул, не на кресло. — Мне рекомендовали вас как человека, который работает тихо.

Мартин Эш сел на стул, поставил книгу на колени и положил на нее обе ладони.

— Тихо, госпожа, — это единственный способ, какой я знаю. Брак ведь как тесто: начнешь его мять при соседях, оно и не поднимется. Я всегда говорю семьям: мое дело — чтобы обо мне забыли до свадьбы и вспомнили на крестинах. И то не все вспоминают, — добавил он с улыбкой. — Я не в обиде.

— Вы из Дьюпорта. По выговору не скажешь.

— Родом оттуда, госпожа, да увезли мальчишкой, и выговор там остался. А вернулся уже с патентом: девять лет, госпожа, и, смею сказать, не самых пустых. У меня было там одно дело, самое первое, — до сих пор считаю его лучшим, хотя гонорар был, между нами, смешной. Две семьи. Тридцать лет судились из-за межи. Тридцать лет, госпожа! Отцы друг другу на улице не кланялись, матери в разные церкви ходили, а дети, понятное дело, росли и поглядывали через эту самую межу. Младшая дочь с одной стороны, средний сын с другой. Восемь месяцев я ходил из дома в дом. Восемь месяцев пил там чай и слушал про межу. Про межу я теперь знаю больше любого землемера.

Гонория не перебивала, сложив руки на подлокотнике.

— И обвенчали, — продолжал Мартин Эш с удовольствием, — в апреле. Отцы сидели в разных концах стола, но сидели. А первенца назвали в честь обоих дедов разом, чтобы никому не было обидно. Во избежание, как говорится. Я потом осведомлялся о семье, мне, знаете, всегда интересно, как оно дальше. Внуков у стариков теперь десять на двоих. — Он запнулся, смутился и тут же просиял. — Одиннадцать. Одиннадцать, простите. Все время сбиваюсь, они там быстро. А межу, между прочим, так и не поделили: внуки-то общие, делить стало незачем. Или вот была у меня одна вдова, почтенная дама, так она, вообразите, к общему удивлению…

— Довольно, — сказала Гонория.

Мартин Эш закрыл рот.

Гонория разжала пальцы на подлокотнике и снова сложила их, удобнее. Теперь она смотрела на него без интереса и с одобрением, как на зонт, который сама выбрала и не прогадала: пока болтун рассказывает о чужих семьях, ему некогда спрашивать о ее семье.

— Вы много говорите, господин Эш.

— Простите, госпожа. Привычка ремесла. В Дьюпорте без разговора…

— Это неплохо. Говорить будете с претендентами. Со мной — слушать. — Она посмотрела на книгу у него на коленях. — Это ваши дела?

— Это моя книга. Если желаете…

— Не желаю. — Она не взяла. — Мне не нужны ваши дела. Мне нужно мое. Слушайте внимательно. Я не люблю повторять.

Мартин Эш слушал, чуть приоткрыв рот, а внутри у него, там, где Мартин Эш кончался, Эдмунд Фарроу сидел с карандашом и записывал.

— У меня племянница. Тереза, дочь покойного брата моего мужа. Ей семнадцать, весной восемнадцать. Я ее опекунша и воспитываю шесть лет. Воспитала прилично. Пора выдавать. — Сказано было так, будто речь шла о побелке потолков. — Жених есть. Капитан Денхолм, отставной, из хорошей семьи. Бывает у нас с осени. Он предпочтителен. Вы понимаете это слово?

— Как нельзя лучше, госпожа. В нашем деле это самое…

— Хорошо. Но Тесса юна. Она… — Гонория сделала паузу, и пауза была коротка, а слово после нее — старательно. — Глупенькая. Читает романы и думает, что жених должен быть как в романе. Ей нужно показать, что выбор был. Что приходили люди, что их смотрели, что их отклонили и что капитан — лучшее из возможного. Это для нее. И для людей: чтобы никто не говорил, будто девочку выдали за первого встречного. Следите?