Тайны Черного Омута

Любава сидела на старом, полусгнившем деревянном мосточке, сиротливо лепившемся к берегу Чёрного омута. Солнце пекло макушку, но здесь, у самой кромки, веяло могильной прохладой. Девушка подогнула подол рубахи и окунула бледные босые ноги в тёмную, пугающе тяжелую гладь реки. Вода обволакивала щиколотки ледяным шёлком. Только тут, в глуши, где камыши стояли стеной, Любава дышала полной грудью.

Вдруг за спиной, в густых зарослях ракитника, оглушительно хрустнула сухая ветка и зашуршала осока.

Любава вздрогнула всем телом. Сердце испуганной птицей забилось в горле. Словно дикая косуля, она мгновенно подскочила на ноги, едва не поскользнувшись на мокрых досках, и резко обернулась, готовая броситься наутёк. Сжав кулаки, она настороженно оглядела прибрежные кусты.

Трава раздвинулась, и из зелёной чащи, неловко переминаясь с ноги на ногу и отводя взгляд, вышел Богдан. На нём была праздничная, угольно-черная рубаха, расшитая по вороту и рукавам сложным багряным узором, плотно перехваченная на поясе широким тканым кушаком с тяжёлыми кистями. Тёмные кудри парня были растрепаны, густые брови чуть сошлись на переносице от смущения. Он выглядел статным, сильным, но сейчас, под испуганным взглядом Любавы, робел точно мальчишка.

— Прости, Любава... Не хотел я тебя напугать, видит Бог, не хотел, — Богдан виновато улыбнулся, запустив пятерню в свои волосы. — Увидел издалека, как ты одна к Чёрному омуту тропкой пошла, ну и... потянуло меня следом. Проверить хотел, все ли с тобой ладно. Время-то предкупальское, недоброе. У воды одной девице стоять небезопасно, сама знаешь.

Любава замерла, не опуская подола рубахи, и продолжала смотреть на него с глубокой, испуганной настороженностью.

Богдан был первым парнем на деревне. Любая девка в Черноречье — от круглолицей Дарены до дочерей богатых зажиточных мужиков — мечтала, чтобы он обратил на неё внимание. Ему уже исполнилось девятнадцать, возраст, когда деревенские парни вовсю нянчили первенцев, а Богдан всё ходил в холостяках, напрочь игнорируя хороводы и лукавые девичьи взгляды. Старшие мужики ворчали, матери вздыхали, а он будто ждал чего-то. Точнее — кого-то.

Парень аккуратно, стараясь не делать резких движений, сделал несколько шагов по мосткам и поравнялся с девушкой. Он остановился рядом, плечом к плечу, и уставился на воду. Река была тихой, сонной, лишь легкий полуденный ветерок едва заметно гнал по глади мелкую зыбь, а в вышине мирно пели лесные птицы.

— Удивительно... — негромко проговорил Богдан, качнув головой. — Средь бела дня, под самым солнцем, а гладь у неё всё равно чёрная, точно деготь. А ведь деды сказывали, Любава, что когда-то давно, ещё до Млады, вода в Черноречье прозрачной была, как слеза. Камешки на дне сосчитать можно было.

Любава ничего не ответила. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, Богдан слышит этот стук. Она низко опустила голову, уставившись на свои мокрые пальцы ног, и судорожно, до белизны в суставах, сжала пальцами плотную холщовую ткань сарафана у юбки.

— Пойдешь сегодня к костру, Любава? — тихо, с надеждой в голосе спросил он, поворачивая к ней свое красивое, резко очерченное лицо. — Венок плести станешь ли со всеми?

Девушка упрямо молчала. Набрала в рот воды, как всегда. Но в этот раз она молчала не из-за своей странности и не потому, что не хотела говорить со статным кузнецом. Горло сдавила девичья робость. Ей было до безумия страшно, что кто-нибудь увидит их здесь вдвоём. Если деревенские девки узнают, что молчальница, которую они считают блаженной, стоит рядом с первым красавцем деревни, они возненавидят её ещё сильнее, станут заплевывать след и шептаться за спиной.

Богдан, видя её терзания, вдруг шумно выдохнул и сделал то, чего не позволял себе ни один парень в Черноречье до сватовства. Он нарушил все неписаные правила — протянул руки и бережно, но крепко перехватил её холодные, дрожащие ладони в свои горячие, пахнущие костром и железом.

Любава вздрогнула, словно от удара током. Она замерла, боясь даже вздохнуть, и вскинула на него огромные, полные недоумения и дикого испуга глаза.

— Сплети венок, Любава, — заговорил Богдан, и его обычно уверенный голос сделался хриплым, затаенным, полным обжигающей нежности. — Сплети и принеси к реке. Я поймаю его, клянусь тебе всеми богами. Из воды выловлю, сквозь любой туман найду. Невестой своей тебя сделаю. На самом рассвете, как солнце из-за леса покажется, приду к твоему отцу в избу, в ноги поклонюсь. К большому костру, где все гуляют, можешь не ходить, коли дичишься. Просто отпусти его в воду ниже по течению... Только ленту свою вплети, чтобы я узнал.

Он медленно, почти благоговейно протянул руку и коснулся пальцами длинной алой ленты, вплетенной в её медовую косу. От этого прикосновения и от рокота его голоса по телу Любавы крупной волной пробежали мурашки.

В голове у неё все смешалось.

«Почему именно она? — кричал её собственный разум. — Почему он хочет забрать именно её венок? Они ведь никогда не гуляли вместе, не перемолвились и парой слов за всю жизнь. Пожалел? Из жалости решил взять в жены чудную молчальницу, чтобы спасти от родительского гнева и одиночества?»

— Нравишься ты мне, Любава, — будто прочитав её горькие мысли, горячо отозвался Богдан, сжимая её ладони чуть сильнее. — Давно уже нравишься, сил моих больше нет таиться. Только тебя на всех праздниках глазами ищу. На других девок и не смотрю вовсе, не милы они мне. Ты одна в моём сердце.

Любава не успела даже осмыслить эти слова, как Богдан окончательно преодолел все запреты. Он подался вперёд, на мгновение коснулся горячими губами её бледной, вспыхнувшей румянцем щеки, а затем резко отпрянул, развернулся и быстро побежал прочь по тропинке, скрываясь в высокой траве.

Девушка осталась стоять на мостках, едва ли не задыхаясь от нахлынувшего волнения. Грудную клетку распирало от бешеного стука сердца. Она ошеломленно смотрела на примятую траву, где только что исчез его широкий силуэт, а затем медленно поднесла дрожащую ладонь к щеке. Кожа в месте поцелуя горела так, словно к ней приложили купальский уголёк.

Любава густо, до самых ушей покраснела от смущения, и впервые за долгие годы на её губах появилась слабая, чистая и невероятно красивая улыбка. Сердце пело.

«Нравится... Я ему нравлюсь»,— крутилось в ее мыслях. А внутри рождалось ответное, пугающее своей силой чувство — ведь Богдан и ей самой тайно нравился так сильно, что дышать становилось трудно, стоило ему пройти мимо по деревенской улице.

Она так и стояла у воды, упиваясь своей маленькой тайной, и не видела, что с противоположного берега, из густого, тёмного сплетения ракитовых кустов, за ней пристально наблюдают чужие глаза.

Взгляд этот был тяжёлым, липким, полным животной, яростной злобы. Фигура, затаившейся в тени, сожрала глазами фигуру Любавы, а затем перевёл взгляд на тропинку, по которой убежал Богдан. В его душе вскипела чёрная, ядовитая зависть. Этот хищник привык получать всё, что хотел, и делить молодую молчальницу с безродным кузнецом он не собирался.

«Ишь чего удумал... — пронеслось в его воспаленном мозгу. — Себе заберу. Моей будешь, Любава. Никуда не денешься...»

Кусты тихо сомкнулись, пряча зловещую тень, и бесшумно растворилась в лесной глуши.

Глава 5

Алые бусы Чёрного омута

До самого вечера Любава ходила сама не своя. Слова Богдана, жар его ладоней и обжигающий поцелуй в щёку перевернули всё в её душе. Она закрылась в избушке, распустила медовую косу, позволяя волосам мягкими волнами рассыпаться по плечам, и принялась за работу. Пальцы быстро, но бережно переплетали стебли полыни, зверобоя и речных лилий. В самый центр, как и просил Богдан, она аккуратно вплела свою приметную алую ленту, завязав её крепким двойным узлом.

Весь день она не видела кузнеца, и в её сердце начали подкрадываться тревожные, колющие мысли.

«А вдруг не поймает? Вдруг туман окажется слишком густым, и венок просто утянет на дно? Или какая-нибудь другая девка прознает и тоже вплетет в свои травы красную ленту, чтобы завлечь первого парня?»

Матушка, заметив, как дочь сосредоточенно и бережно выводит узелок за узелком, всплеснула руками и сердито заворчала:

— Опять за своё, молчальница? Весь день над этой травой чахнешь, ровно приворотное зелье варишь. Не к добру это, Любава, ох не к добру! Сердце моё чует беду.

Девушка ничего не ответила. Она лишь ниже опустила голову, пряча вспыхнувшие щёки, и упрямо продолжила своё дело.

Ночь Ивана Купалы опустилась на Черноречье огненным, безумным заревом. На высоком холме с треском и гулом полыхали огромные костры, озаряя багровым светом пляшущих, смеющихся людей. Звенели жалейки, грохотали бубны, хмельной мёд лился рекой. Молодежь, позабыв про былые страхи, кружилась в неистовых хороводах.

Любава стояла чуть в стороне от общего веселья, прижимая к груди свой венок. Ночной ветер трепал её длинные медовые волосы, бросая пряди на бледное лицо. Многие девки и бабы поглядывали на неё косо, шепчась за спинами. Зато парни, завидев в руках молчальницы венок, уже вовсю переглядывались и расправляли плечи, готовясь первыми броситься в воду. Многим в деревне очень даже нравилась её нелюдимость. Мужики постарше поговаривали, что с такой женой проблем в жизни не будет: красивая, статная, да ещё и молчит — золото, а не баба! Не то что иные круглолицые хохотушки, которые со временем так занимали своего мужика, что после свадьбы пилили его и колотили скалкой так, что мама не горюй.

Богдан весь вечер крутился неподалеку от Любавы. Он не подходил открыто, но его горячий, неотступный взгляд оберегал её сквозь толпу. Деревенским девкам это страшно не нравилось. Маркуша с подружками, сбившись в кучку, злобно шипели:

— И что он в этой блаженной нашёл? Ни слова из неё не вытянешь, ровно из бревна. Подговорим парней, девки, давайте утопим её венок, как только она его в воду опустит! Пусть знает своё место.

Но Любава не была глупой. Она видела эти злые взгляды и шепотки. Когда хоровод закружился с новой силой, отвлекая толпу, Богдан на мгновение оказался совсем рядом с ней. Девушка поймала его взгляд и, прежде чем сбежать с шумного кострища, едва слышно, но твердо шепнула:

— Ищи мой венок в омуте, Богдан…

Она развернулась и быстрой тенью скользнула в темноту, направляясь к Чёрному омуту.

У реки царила леденящая тишина. Пахло сырой тиной, мокрой осокой и болотным холодом. Туман стелелся по воде плотным белым саваном. Любава вышла на старый мосточек, опустилась на колени и осторожно положила венок на маслянистую чёрную гладь.

Вдруг за её спиной, в густых прибрежных кустах, раздался тяжелый, отчетливый шорох. Девушка резко обернулась и в кромешной темноте наткнулась на чужие, липкие, полные животной ярости глаза, смотревшие на неё из чащи.

От дикого испуга Любава вскрикнула, сердце ушло в пятки. Пытаясь отпрянуть, она оступилась на скользких, подгнивших досках и с головой рухнула прямо в ледяную пасть Чёрного омута. Вода мгновенно сковала легкие, потянула вниз. От поднявшихся волн её венок отбросило в сторону, и он застрял в прибрежных корягах и ракитовых ветках.

Богдан в это время уже шёл по тропинке вслед за ней. Понимая, что Любава ушла слишком давно, он не на шутку встревожился. В груди ворочался тёмный страх перед русалочьим проклятием, о котором твердила вся деревня. Выйдя к омуту, он не увидел девушки на мостках, но услышал тяжелый всплеск и глухой хрип.

— Любава! — рявкнул кузнец и, не раздумывая, прямо в сапогах и праздничной рубахе бросился в ледяную воду.

Он плыл яростно, рассекая тяжелые волны. Нырнув в зеленую черную бездну, Богдан нащупал под водой хрупкое тело девушки, которая уже теряла сознание. Он крепко обхватил её за талию и рванул вверх, к воздуху. В этот самый момент, уходя со дна, Любава в полузабытьи судорожно скребла пальцами по илистому дну. Её рука наткнулась на что-то твердое, и она вцепилась в находку, выныривая вместе с Богданом на поверхность.

Кузнец вытащил дрожащую, захлебывающуюся девушку на песчаный берег. Он усадил её, тяжело дыша, и крепко прижал к своей широкой, горячей груди, пытаясь согреть. Любава судорожно глотала воздух, а в её кулаке были зажаты старые, покрытые речным илом, но пугающе алые коралловые бусы. От них исходил мертвенный, леденящий холод, который тут же тонкой нитью связал душу Любавы с неупокоенной Младой.

Богдан посмотрел на чёрную, неспокойную воду омута, которая словно недовольно урчала, упустив добычу. В его глазах горела яростная, непреклонная сила. Он сильнее сжал плечи Любавы и с вызовом прорычал прямо в водную гладь:

— Я тебя так сильно люблю, слышишь?! У самой русалки из лап украду, а тебя не отдам! Не бывать этому! Не заберешь ты ее, не губи жизнь другой, покуда твоя собственная загублена!

Он повернулся к Любаве, перехватил её лицо ладонями и отчаянно, с головой уходя в это живое, спасительное чувство, поцеловал её в мокрые, дрожащие губы.

— Моей будешь, Любава. Слышишь? Моей, — горячо шептал он, обнимая её так крепко, словно хотел закрыть собой от всего мира.

Чуть придя в себя, Богдан обвёл взглядом темный берег и заметил в кустах ракитника застрявший венок с яркой алой лентой. Он бережно опустил Любаву на сухой песок, поднялся и снова твёрдо шагнул в прохладную воду реки, чтобы забрать то, что по праву купальной ночи теперь принадлежало только ему.

Глава 6

Горячая клятва на мокром пороге

До самой избы Богдан нёс Любаву на руках, бережно прижимая к своей широкой груди, словно величайшую ценность. Её мокрая холщовая рубаха облепила тело, волосы длинными сырыми прядями свисали до самой земли, оставляя за ними след из тяжелых капель на пыльной прибрежной тропе. Девушку всё ещё била крупная, непрекращающаяся дрожь, но не столько от леденящей речной воды, сколько от судорожно зажатых в кулаке коралловых бус. Они жгли ладонь мертвенным, потусторонним стужами.

Когда Богдан с пинка распахнул тяжёлую дубовую дверь, родители Любавы вскочили с лавок. В избе всё ещё густо пахло печёным ржаным хлебом, но праздничный уют мгновенно рассеялся. Матушка всплеснула руками, на глазах у неё тут же вскипели слёзы, а отец, растеряв всю свою суровость, бросился навстречу.

— Батюшки светы! Любавушка! — запричитала мать, хватаясь за голову. — Мокрая вся, в иле… Богдан, сынок, неужто из омута вытащил? Спаситель ты наш, век за тебя молиться будем, до гробовой доски не забудем!

Парень аккуратно опустил девушку на лавку у теплой печи, но рук сразу не отпустил, укутывая её плечи сухим шерстяным платком, который тут же подала трясущаяся матушка.

— Из Чёрного омута, тетка Дарья, — тяжело дыша, ответил Богдан. Его праздничная черная рубаха потемнела от воды, а с сапог на чисто вымытый пол стекали грязные ручейки. — Едва успел. Вода уже затягивать её стала.

— Говорила же я тебе! — матушка, не выдержав, замахнулась на дочь полотенцем, но тут же обняла её за мокрые плечи, заливаясь слезами. — Предупреждали ведь! Зачем опять туда понеслась, упрямая твоя голова? Чуть девку не сгубили, чуть сиротами нас при живой дочери не оставила! Русалка ведь там беснуется, голодная ходит!

Любава, сидевшая ни жива ни мертва, медленно подняла голову. Её ореховые глаза казались огромными на бледном, осунувшемся лице. Она судорожно глотнула воздух, и сквозь сковавший горло спазм выдавила едва слышный, сиплый шепот:

— Там… кто-то был…

Матушка замерла, утирая слёзы рукавом, а отец нахмурился, делая шаг вперёд.

— Конечно был, дочка, — угрюмо отозвался отец, качнув головой. — Русалочье это проклятие, Млада неприкаянная в тумане кружит, мстит живым. Сколько лет об этом твердим!

— Нет… — Любава упрямо мотнула головой, и пара сорвавшихся с волос речных капель упала на раскаленные кирпичи печи, зашипев. — Не в воде. На берегу. Мужчина это был… Человек. Из зарослей шёл. Смотрел на меня. Из-за него оступилась.

В избе на мгновение воцарилась такая звенящая, душная тишина, что стало слышно, как трещит догорающая лучина. Родители переглянулись с явным испугом: в купальскую ночь встретить чужака у Чёрного омута считалось знамением почище речного духа.

Но Богдан не стал ждать, пока Любава продолжит рассказ. В его груди все ещё бурлила отчаянная, горячая волна — та самая, что заставила его бросить вызов самой русалке. Он решительно шагнул к отцу Любавы и протянул вперёд руку. На его широкой, мозолистой ладони лежал мокрый, пахнущий кувшинками венок с яркой, багряной алой лентой.

— Не время сейчас для пустых страхов, дядька Степан, — твёрдо, без тени сомнения проговорил кузнец, глядя плотнику прямо в глаза. — Венок Любавы я из воды выловил. Перед рекой и перед небом свидетелем стал. Забираю я её в жёны.

Матушка аж ахнула, прижав ладони к губам, и во все глаза уставилась на парня.

— Батюшки… Да как же так? Вот так сразу, с порога? — запричитала она, всплескивая руками. — Мокрые оба, в иле, чумазые, посреди ночи купальской! Не дело это, Богданушка, ох не дело! Кто ж так сватается? Ни сватов не заслал, ни родителям твоим не ведомо…

Однако отец Любавы прикрикнул на жену, призывая к порядку, и подошёл к парню вплотную. Строгий, повидавший виды плотник долго всматривался в лицо молодого кузнеца, словно пытался прочесть его истинные мысли.

— Смелое слово, Богдан, — медленно произнес Степан. — Но уверен ли ты в своём выборе? Дочка у меня, сам знаешь, особенная. Молчит вечно, дичится людей, в хороводах не кружится. С ней тяжело в хозяйстве будет, община на неё косо смотрит. Потянешь ли такую ношу?

Вместо ответа Богдан повернулся к Любаве. Прямо при её родителях, нарушая все чинные обычаи, он опустился перед ней на одно колено, взял ее свободную, леденящую руку в свои горячие ладони и крепко сжал. В его взгляде было столько нежности и непреклонной силы, что у Любавы перехватило дыхание.

— Люблю я её, дядька Степан. Давно уже люблю, — глухо, из самой глубины сердца отозвался Богдан. — Давно сердце по ней мается, извелся весь, да ждал только, пока созреет, пока время придёт. Душа у меня болит, когда её рядом нет. Оберегать её буду пуще глаза своего. Никогда в обиду не дам — ни людям, ни нечисти речной. И никому другому прикоснуться к ней не позволю, пока дышу.

Любава смотрела на него, и внутри неё, растапливая могильный холод коралловых бус, разливалось удивительное, спасительное тепло. Она сильнее сжала его пальцы, впервые в жизни чувствуя себя в полной, абсолютной безопасности.

Отец Любавы посмотрел на их сцепленные руки и довольно, одобрительно кивнул. На его суровом лице впервые за вечер промелькнула тень уважения.

— Хорошо сказано. По-мужски, — одобрил плотник, хлопнув Богдана по плечу. — Приходи завтра на рассвете, как солнце из-за леса покажется. На всю деревню, перед старейшинами клятву дашь, коль уверен в своём слове. По-нашему, по закону всё сделаем.

— Уверен, — твёрдо отозвался Богдан.

Он поднялся, нежно улыбнулся Любаве, отчего её щёки снова опалило густым девичьим румянцем, а затем низко, в пояс поклонился её родителям.

— Доброй ночи вам. Ждите на рассвете.

Дверь за ним захлопнулась, унося с собой запах кузнечного дыма и тепла. В избе снова стало тихо, но это была уже другая тишина — лёгкая, предвещающая новую жизнь. Матушка подбежала к Любаве, крепко прижала её к себе, невзирая на мокрую ночнушку, прилипшую к телу речную грязь и запах тины. Она целовала дочь в макушку и плакала теперь уже от облегчения.

— Бог смиловался… — шептала старуха, качаясь из стороны в сторону, словно баюкая младенца. — Смиловался над нами Господь, Любавушка! Такого парня тебе послал… Первого на деревне. Защитит он тебя, укроет от всех бед. Смиловался…

Любава уткнулась носом в теплое мамино плечо, а свободная рука её, спрятанная под платком, все сильнее сжимала алые кораллы.

Глава 7

Клятва на площади и яд старосты

Утро после купальской ночи выдалось ясным, но прохладным. Плотный речной туман долго не хотел уходить с низин, цепляясь клочьями за ракитовые кусты у Чёрного омута. Любава проснулась ни свет ни заря. Всю ночь, стоило ей сомкнуть веки, её терзали липкие, удушливые кошмары. Ей чудился далёкий девичий плач, шуршание камыша под лавкой и тихий, настойчивый шёпот, доносившийся будто из самой глубины половиц. Невидимый голос звал её по имени, умолял вернуться к воде и просил надеть бусы.

Девушка поднялась с постели с тяжёлой головой. Разум её противился, но руки словно жили своей волей. Достав из-под подушки леденящие кораллы, Любава подошла к кадушке, тщательно отмыла их от речного ила и болотной тины. В чистой воде кораллы вспыхнули ярким, кроваво-алым цветом. Любава сама не понимала, зачем подчиняется чужому зову, но аккуратно надела ожерелье на шею, спрятав его глубоко под ворот холщовой рубахи. Камни тут же обожгли кожу могильной стужей, но странно — дрожь улеглась, уступив место пугающему спокойствию.

Матушка, сияя от счастья, крутилась вокруг дочери, заплетая ей густую медовую косу.

— Ну-ка, выпрямись, Любавушка, — ласково приговаривала она, вплетая светлую ленту. — Сегодня великий день, Богдан придёт, как полагается. Вся деревня смотреть станет. Ты, главное, не дичись, дочка. Улыбайся, на людей поглядывай. Пусть видят, какая у нашего кузнеца жена красавица будет, а не молчальница чудная!

Любава лишь слабо кивнула, чувствуя, как под рубахой, прямо у сердца, тяжело покоятся бусы Млады.

Вскоре с улицы донёсся зычный, весёлый гул. Богдан шёл свататься, как велит древний обычай. Степан, отец Любавы, первым вышел на крыльцо, а за ним, робея и придерживая подол праздничного сарафана, ступила и сама девушка.

На большой деревенской площади уже собрался едва ли не весь честной народ. Завидев Любаву, Богдан замер на мгновение, ловко поправил ворот своей чёрной вышивной рубахи и открыто, с гордостью улыбнулся. Девушка от смущения тут же залилась густым румянцем и низко склонила взгляд в землю, разглядывая мыски своих праздничных поршней.

Богдан, полный решимости и удали, шагнул в самый центр площади. Его сильный, зычный голос раскатился над толпой, зазывая народ в свидетели:

— Слышь, люди православные! Чернореченцы! Перед всем миром, перед землёй и небом стою!

Он повернулся к отцу Любавы, почтительно склонив голову, но глядя прямо и твёрдо:

— Дядька Степан, перед лицом твоим и перед всей общиной клятву даю! Верой и правдой Любаву любить буду, беречь пуще глаза своего, от любой беды закрывать, покуда кровь в жилах моих горячая бежит! Позволь взять дочь твою в жёны, отпусти в мою избу хозяйкой!

Степан довольно улыбнулся, огладил густую бороду и зычно ответил:

— Быть по-твоему, Богдан! Кузнец ты честный, парень надёжный. Забирай мою дочку, владей её сердцем!

Толпа вокруг одобрительно загудела. Мужики принялись хлопать Богдана по плечам, девки завистливо зашептались, а матушка Любавы тихонько заплакала в передник от облегчения. Деревня приготовилась радоваться новому союзу.

Но праздничный гул оборвался мгновенно, словно подкошенный.

В центр площади, тяжело и властно ступая, вышел мужчина. Толпа перед ним расступилась в благоговейном страхе. Это был староста деревни — Ратибор. Его расшитая рубаха казалась безупречной, но лицо было хмурым, а липкий, тяжелый взгляд хищника впился прямо в Любаву. На его большом пальце зловеще тускнел золотой перстень с багровым камнем. Стоило Любаве взглянуть на это кольцо, как бусы на её груди раскалились до леденящей боли, заставив её затаить дыхание.

— Постойте! — громовым голосом перебил Ратибор, поднимая руку и обрывая все клятвы. — Рано радуетесь, православные! Не бывать этой свадьбе. Нельзя брать эту девицу в жёны!

На площади воцарилась тишина. Богдан набычился, сжав кулаки, и сделал шаг наперерез старосте.

— Это ещё почему, Ратибор Степанович? Венок выловлен, отец согласен, пред общиной клятва дана!

— А потому, парень, что негоже от людей правду скрывать, коль беда на порог пришла! — Ратибор повернулся к притихшей толпе, искусно напуская на лицо суровую скорбь. — Вчера в самую полночь, когда все у костров гуляли, я лично видел, как Богдан эту девку из реки вытаскивал. Из самого Чёрного омута! Меченая она теперь, люди. Помеченная самой русалкой, спасённая из её пасти! Млада её коснулась, душу её ледяным дыханием отравила. Не к добру это! Русалка обиды не прощает. Раз Любаву у неё отняли — река рассвирепеет. Вместо неё она теперь за другой девицей придёт, коли уже не пришла!

Толпа испуганно ахнула. Мужики начали креститься, бабы в ужасе прижали к себе дочерей. Слова старосты падали на крестьянские души ядовитыми каплями.

И тут, словно в подтверждение его страшных слов, на самой окраине площади раздался истошный, надрывный бабий крик. Толпа расступилась, и все увидели бегущую, растрепанную женщину, которая рыдала в голос, разрывая на себе ворот платья: