Не ходи туда

Вдруг оглушительный, раскатистый грохот выстрела разорвал лесную тишину.

Тварь дернулась в воздухе, ее прыжок неестественно прервался, и она с тяжелым плеском повалилась на траву, не долетев до меня буквально полметра. Из пробитого бока существа хлестала густая черная кровь. Я испуганно огляделся по сторонам, ловя ртом воздух, и увидел бегущего к нам мужчину. В руках он держал еще дымящуюся двустволку. Это был местный охотник.

— Что здесь происходит? — тяжело дыша, крикнул он, подбегая к нам и растерянно переводя взгляд с меня на вжавшегося в дерево Михея.

Но радоваться спасению было слишком рано. Из-за спины мужчины, прямо из густого папоротника, бесшумно поднялся раненый монстр. Охотничья дробь лишь разозлила его.

— Сзади! Берегись! — заорал я что есть мочи, срывая голос.

Мужчина обернулся, но было слишком поздно — тварь уже взвилась в яростном прыжке. Всё, что успел сделать охотник, это выставить перед собой ружье. Сильный удар сбил его с ног. Мужчина повалился на спину, из последних сил удерживая оружие за приклад и ствол, блокируя уродливую тигриную морду прямо над своим лицом. Слизкие челюсти монстра клацали в паре сантиметров от его глаз, заливая камуфляж вонючей пенистой слюной.

Ужас отступил, уступив место бешеной ярости. Я подскочил к борющейся паре, навалился сверху и со всей дури, обеими руками, свой нож вогнал по рукоятку прямо в глазницу монстра. Тварь судорожно дернулась, выгнулась дугой и замерла, превратившись в тяжелую, бездыханную тушу.

Но я уже не мог остановиться. Рассудок окончательно помутился от пережитого кошмара. Обезумев от боли в разорванном плече, я принялся остервенело кромсать шею существа, пока полностью не отделил уродливую голову от тела. Мне нужен был трофей. Доказательство для тех, кто остался там, в деревне. Чтобы нам поверили.

Схватив мокрую от крови голову за жесткие усы, я помог подняться ошарашенному охотнику. — Бежим. Бежим отсюда, потом всё объясню! — я мертвой хваткой вцепился в куртку так и не пришедшего в себя Михея, и мы втроем бросились наутек к опушке.

Как только под ногами замелькала спасительная трава колхозного поля, силы окончательно покинули меня. В глазах потемнело, земля ушла из-под ног, и я потерял сознание.

Очнулся я уже в стерильной тишине больничной палаты. Всё мое тело ломило, плечо было туго перебинтовано и зашито, повсюду тянулись трубки капельниц. Рядом на стульях сидели заплаканная мать, бледный отец и Михей. Лица родителей светились от счастья, что я остался жив. Дождавшись, пока врачи попросят родителей выйти в коридор, я повернулся к другу:

— Михей… Что вы сказали в ментовке насчет остальных ребят? Насчет Оли?..

Михей тяжело вздохнул, опустив глаза:

— Мы с охотником сразу пошли в участок. Рассказали всё как было. Понятное дело, дежурный решил, что мы обкурились или пьяные. Но как только я вытащил из брезентового мешка и швырнул прямо на стол эту жуткую безкожую голову… мент побледнел так, что фуражка на нём стала казаться чёрной. Он не позвонил в райотдел. Он позвонил в Минск. И звонил он не в милицию.

— А куда? — я сглотнул.

— Не знаю. Кому-то, кто сказал только одно: молчите. Ни слова родителям ребят, ни слова журналистам. Наутро за опушкой уже стояли машины — чёрные «уралы», без номеров и без знаков. Люди из них были в сером. Не военные даже — просто серые. Они поставили посты на всех просёлках и объявили одно: Антоновский лес объявлен заповедником. Вход запрещён.

Я ждал репортажа в новостях. Ждал три дня. В новостях крутили посевную, политику и погоду — ни слова про лес. Имена ребят не появились ни в списках погибших, ни в списках пропавших без вести. Их как будто никогда и не было. Только в школе над доской объявлений неделю висели сухие венки, а потом их сняли — тоже молча.

Прошло три месяца. Раны на моем плече затянулись, превратившись в уродливые багровые шрамы, но раны в душе не заживут никогда. Мы с Михеем поступили в один и тот же институт. За лето через деревню один раз проехал закрытый фургон, а перед самыми заморозками я видел на опушке бабку из Хвоенска — она долго смотрела на посты оцепления и крестилась, бормоча: «Двоедушники проснулись. Лес теперь их». Я и Михей больше не ходим в лес. Мы знаем: ЛЕС — ЭТО ИХ ТЕРРИТОРИЯ. Нам туда нельзя!!!

КОНЕЦ

· · · · ·