Собака

И над всем этим великолепием возвышался дом.

Двухэтажное здание в скандинавском стиле выглядело одновременно лаконично и дорого. Фасад, отделанный светлой штукатуркой, сочетался с тёплым деревом. Большие панорамные окна без рам, простые и строгие, отражали голубое южное небо и зелень газонов. Крыша с небольшим уклоном словно парила над основным объёмом. Терраса на втором этаже, огороженная стеклянными перилами, выходила на южную сторону. Никаких вычурных барельефов, колонн или лепнины – только чёткие линии, функциональность и безупречное качество материалов.

«Деньги тут водятся», – подумал психолог и, достав из портфеля блокнот, что-то записал.

Он остановился на дорожке у крыльца. Тяжёлая дубовая дверь была не заперта. Максимов сделал шаг к порогу и сразу почувствовал сладковатый медный запах крови, перемешанный с дорогим табаком и горьковатыми нотками разлитого алкоголя.

Он замер в дверях.

Тело лежало на спине, раскинув руки в стороны, словно мужчина пытался взлететь или хотя бы удержать равновесие в последний миг. Белая рубашка превратилась в лоскутное одеяло из багровых пятен. Ножевые ранения. Максимов насчитал не меньше двенадцати, они темнели аккуратными разрезами ткани и рваными краями плоти. Голова откинута назад, глубоко перерезанное горло. Максимов наклонился и рассмотрел его, вновь сделал запись в блокнот.

Взгляд психолога, привыкший фиксировать все детали, скользнул дальше.

Большая гостиная выглядела так, будто через неё пролетел ураган. Стеклянный журнальный столик рассыпался на тысячу осколков. Они лежали веером, мерцая в луче света, проникающего через незашторенное окно. Рядом замерла бутылка «Macallan» 18-летней выдержки. Из горлышка натекла янтарная лужица, смешиваясь с кровью на паркете.

Максимов медленно повёл головой.

Кровь была везде. На кремовой обивке дивана – длинные полосы, будто кто-то вытирал ладони. На стенах – мелкие брызги, хаотичные, уродливые. На белом мраморе каминной полки – отпечаток пальца, одинокий и почти эстетский. Воздух, как и время, здесь будто замерло. Комната затаила дыхание.

Психолог перевел взгляд на лицо убитого. Глаза распахнуты, рот приоткрыт – застывшее удивление, которое уже не имело значения. Часть волос на голове сожжены. На руках порезы. Рядом валялась опасная бритва.

– Это кислота, – дал беглую характеристику Максимов. – Ожоги и повреждения на голове, лице и шее – это кислота.

Он машинально отметил: обувь чистая. Дорогая. На левой туфле – одна капля. Золотые часы. Он почему-то зацепился за эту каплю как за первую деталь в чужом неправильном пазле.

– Ну что ж. Кем же ты был, голубчик?

Вопрос повис в тяжёлой мёртвой тишине. На кухне мерно капала вода из крана – единственное, что ещё двигалось в этом доме.

Но уже через мгновение тишину нарушил Черников. Он спустился со второго этажа по дубовой лестнице и, подскочив к Максимову, наспех поприветствовал.

– Как тебе? Увидел уже что-то?

Максимов почесал бороду и саркастически скривил губы.

– Если ты о сходстве омского трупа и этого, то все нужно перепроверять. Да и с чего ты решил, что это серия? Омск, Краснодар, как-то далековато. Нож, ну а что, у нас по стране ножей мало?

– Коля, они были друзьями! – взорвался Черников. – И поверь мне, когда эксперты сделают отчет, ты убедишься, что это, или один и тот же нож, или одна и та же манера исполнения.

– Может быть, – равнодушно парировал психолог и приблизился к трупу. – Били безжалостно, не давая шанса на спасение. Как будто рвали клыками. Но если в Омске Карапетян сам поехал навстречу смерти, здесь все намного интереснее.

– Ты имеешь в виду камеры, кодовые замки. Бронированные двери, – подсказал Черников.

– Да, Стас. А кто обнаружил?

Черников отрывисто замахал руками, и в гостиную вошла заплаканная женщина в голубом переднике. В дрожащих руках она держала хрустальный стакан с водой.

– Это Анна Карпенко, работает в семье горничной. Пришла сегодня утром убраться, а тут такое.

Женщина сделала глоток воды и нерешительно поздоровалась.

– Вы сюда не подходите, незачем вам вновь на это смотреть, – попросил Максимов и сам приблизился к ней.

– Арут был очень добрым человеком. И Амалия Арутюновна тоже. Семья Арутюнян щедро платила. Арут помог моему сыну с поступлением в университет. Он очень рано принял дела упокоившегося отца. Гостиничный бизнес, ценные бумаги. Всего я и не знаю. Для меня было главным, что ко мне относились хорошо.

– Вы не волнуйтесь. Кстати, когда вы были здесь в последний раз, когда производилась последняя уборка?

− Я всю неделю не приходила. Арут сам мне так приказал. Чтобы не приходила. – Ответила она.

На стене над камином висела картина – женщина в старинном голубом платье.

– Кто это? – Максимов обернулся к горничной.

– Я… я не знаю, – растерялась та. – Кристине она очень нравилась.

Психолог обернулся к Черникову и попросил:

– Стас, помоги. Ее нужно снять.

Черников подошел с другой стороны и взялся за массивную раму. Максимов поддел ее снизу, и через мгновение картина оказалась у камина на полу. Максимов развернул ее, облокотив на каминную решетку. На тыльной стороне химическим карандашом было написано:

«Художник Малеев М.А. Луиза Августа Вильгельмина Амалия Мекленбург-Стрелицкая – принцесса из династии Мекленбург-Стрелицких, супруга короля Пруссии Фридриха Вильгельма III и королева-консорт Пруссии».

– Кто такая Кристина? – спросил Максимов, достав телефон и сфотографировав надпись.

– Жена Арута. Да вот же она.

Горничная подбежала к забрызганному кровью камину и схватила одну из фотографий. На ней смеялась женщина в зеленом платье. Простое светлое лицо, открытый взгляд.

– Я с женой хозяина особо не ладила. С ней вообще никто не ладил, ни шофер, ни кухарка. Она заносчивая была, эгоистичная. А в последнее время была замкнутой, отстраненной.

– Что-нибудь еще можете о ней рассказать? – мягко попросил Максимов.

Горничная устало повела головой.

– Про Кристину я знаю немного. Она вообще не любила рассказывать о своем прошлом. Из нее клещами было не вытянуть что-либо об отце или матери. Как-то я мыла окна в их спальне. Кристина лежала в постели, не торопясь вставать. Мне стало неудобно, я оставила моющие принадлежности и поспешила уйти. Но она быстро вскочила и начала сравнивать меня со своей матерью.

– Почему вы так решили? – спросил Максимов и сделал пометку в блокноте.

– Кристина кричала на меня, обвиняя в том, что я такая же глупая и бесцеремонная мразь, как ее мамаша. Да, она именно так и выразилась, «мамаша». Я старалась не реагировать, ведь я прислуга.

В комнату вошла пожилая армянка. Максимов сунул фото в рамке в портфель и представился.

– Меня зовут Анаит Арутюновна, я младшая сестра матери погибшего. Арут был мне как родной сын. Сразу же приехала, как узнала. Боже, какое несчастье.

Она строго посмотрела на распластанного племянника, затем на горничную и добавила:

– Если тебе больше нечего добавить, ты можешь заняться делами. О Кристине я сама все расскажу следователю.

– Я не следователь, – поправил Максимов, – я психолог, который всесторонне помогает следствию.

– Я в этом плохо понимаю. Но вы наверняка хотите задать мне вопросы. Хотя бы о той же Кристине.

– А вы железная леди, – констатировал полковник Черников. – Вид окровавленного близкого человека не пугает вас?

Анаит Арутюновна ошпарила следователя по особо важным делам циничным взглядом исподлобья.

– Да, пожалуй.

– Кристина, – напомнил Максимов.

– Так вот, девушкой она была максимально невоспитанной. Арут был одержим ей. Я не знаю, на какой помойке он ее подобрал, зато прекрасно догадывалась, по какой причине связал с ней жизнь. Кристина оказалась похотливой сукой, а мой племянник – источником неиссякаемого тестостерона. В семье все, буквально все были против этого союза. Но Арут настаивал на своем. А Кристина, что Кристина?! Она могла строить ему глазки и задирать подол прямо при гостях, когда они спали. Ну вы понимаете, о чем я говорю. Так вот, когда они были вместе, Кристина никогда не стеснялась выплескивать свои эмоции. Она бесстыдно орала на весь дом, как будто ее режут. Как-то она позволила себе лишний бокал вина и поведала мне о своем подростковом возрасте. Она рассказывала, что охотно вступала в близость с ребятами постарше. И это ее не смущало, даже наоборот. Кристина пользовалась популярностью у противоположного пола. Пустота в ее голове с лихвой компенсировалась легкостью и непритязательностью в отношениях.

– Вы сказали «была». Почему? – спросил Максимов.

Анаит Арутюновна нахмурилась, начав интенсивнее обмахиваться веером, который вынула из сумочки.

– Разве вам не рассказали? Кристина пропала без вести два года тому назад. Моя сестра Амалия даже подавала заявление в розыск. Но все безуспешно.

– Пропала? Вы не припомните подробностей?

Анаит торжественно закатила глаза.

– Пропала и пропала. Хотя нет. Сначала она уехала среди ночи, и Арут бегал по всему побережью в ее поисках. Он нашел ее где-то и привез домой. Она вела себя странно, все время рвалась куда-то. Он даже закрывал ее в винном погребе и приглашал врача. А потом прямо среди ночи она собрала минимум вещей и ушла. На этот раз ее не нашли.

– Ну понятно, – вздохнул Максимов. – Где я могу увидеть вашу сестру, мать Арута Арутюняна?

Карелия. Ладога. Остров. Август 2026-го года.

– Папа говорил, что зимой небо твердеет. В короткие световые дни оно бывает хрустально-прозрачным, бледно-лиловым на рассвете и густо-синим в полдень. А в долгие ночи, когда мороз скрипит под ногами, оно превращается в чёрный бархат, усыпанный бриллиантами звёзд. Звёзды видны так отчётливо, что кажутся близкими и доступными, как искры от костра. Небо не укрывает, а обнажает, заставляя чувствовать и хрупкость, и стойкость жизни в этом суровом краю. Хозяйка гостиницы рассказывала, что характер карельского неба раскрывается в его изменчивости.

– Что ты говоришь, я не слышу, – Олег сбавил обороты двигателя и наконец совсем его заглушил. Катер, неспешно покачиваясь, подошел к пологому гранитному берегу, и Олег обернулся. Люба по-детски глядела на небо.

– Папа, – с той же интонацией продолжила она, – научил меня так смотреть на вещи. Однажды мы стояли с ним у весеннего ручья. Мне было шесть лет. Я попросила у него спичку, чтобы запустить по стремительному руслу талой воды, и он с легкостью извлек из кармана коробок и протянул мне одну. Когда же я потянулась, он одернул руку и сказал, что я не права. Я спросила, в чем именно. Тогда он присел на корточки и занес сухую спичку над потоком. И сказал, что все в своей жизни нужно понимать и воспринимать как… не зря. Он говорил, что во всем, даже в мертвом камне, есть свой замысел и душа. Я не понимала его. Тогда он взял мою ладонь и опустил туда спичку. Он попросил не просто из глупого интереса запустить ее, а представить, что это огромная старинная шлюпка, которая везет путешественников. Представить, что сейчас они выйдут в русло быстрой горной реки, и их ждет удивительное приключение и сложное испытание. Он начал рассказывать мне о членах этой забавной экспедиции так, будто знал каждого в той посудине лично.

– Я уже понял, что твой отец был необыкновенным человеком, – сказал Олег.

– Это он меня научил смотреть на вещи глубоко и все пропускать через свое сердце. И размышлять, и проговаривать о том, что видишь.

Она выглянула из каюты. Олег увидел в ее взгляде немой вопрос и поспешил ответить:

– Этот небольшой островок похож на остров Хонкасало, или как его любят называть экскурсоводы, крыша Ладоги. На тот возят туристов, а этот теперь только твой. Доставил в лучшем виде, как и обещал. Ты точно не передумала?

Люба зажмурилась от внезапно пробившегося сквозь темную тучу лучика солнца. Ответила не сразу:

– Папа не любил собак, он любил кошек. Мать держать дома не разрешала, не переносила запаха. Еще папа любил гладить меня по голове и выдумывать о них всевозможные истории. Он говорил, что кошки – совершенно летающие животные. Впрочем, не столько животные, сколько летающие. Как и люди, только наоборот. Кошка всегда для чего-то нужна: иногда для глупостей, а иногда и для важных дел.

– Я помню, ты рассказывала. Но все же повторю свой вопрос: ты не передумала?

Люба встала и, закинув рюкзак на плечо, поправила вязаную шапочку на голове:

– Папа говорил, что для пилотирования в небе коту не нужен шлем, очки и перчатки. Ему не нужен летательный аппарат. Ему всего-то нужно хорошее настроение и полное к нему небезразличие.

– Твой отец считал, что кошки летают по небу как птицы? – спросил Олег, подавая ей руку.

– Мой отец просто не любил собак.

Из пассажиров Люба в катере осталась одна, прощаться и желать удачи было некому; десять минут назад Илья с сыном выскочили на деревянный причал острова Валаам и дружелюбно помахали руками. Не передумала ли она? Илья всю дорогу не терял надежды заманить ее на святой остров, но она была непреклонна. Все время, пока он рассказывал ей об острове и прощении, она непрестанно твердила одни и те же слова:

«Я собака, я собака, собака».

Крутила и крутила их в своей голове, чтобы не сбиться с курса, чтобы всегда помнить, для чего она здесь.

Не передумала ли она? Конечно, не передумала!

Люба оперлась на руку Олега и вылезла на нос катера. С удовольствием потянулась, вдохнув обжигающий своей чистотой карельский воздух.

– Нет! – уверенно ответила она и спрыгнула на скалистый берег. Не оборачиваясь, мощными рывками устремилась вверх, к центру острова. Голова немного закружилась.

– Ты сильная, я в тебя верю! – выкрикнул вслед Олег.

Люба остановилась, положила руку на ближайший камень. На удивление он оказался теплым. Только теперь, взобравшись повыше, она обернулась и проводила взглядом отчаливающий катер.

«Я собака, я собака, собака».

Она огляделась. Остров впечатлял своей мощью: сочетание дикой красоты и гармонии. Заросшие соснами и кустарником участки чередовались с оголёнными скальными возвышенностями и провалами. Слева из скалы торчала корявая, растопырившая в разные стороны лапы сосна. Над ней высоко в небе кружили чайки. Их крик раздражал, напоминая издевательский смех.

Люба перепрыгнула с валуна на валун и спустилась ниже. Здесь в обширной каменной ложбине собралась вода. Выглядела она непривлекательно: темная, мертвая. На свинцовой поверхности плавали жухлые прошлогодние листья. Люба наклонилась и погрузила в воду кончики пальцев. Камень был теплым, а вода оказалась ледяной. Она отражала небо в перистых облаках, кроны невысоких деревьев, кустарников. В отражении они тоже выглядели мертвыми. Люба подняла голову и посмотрела на зелень, обрамляющую ложбину. Весь пологий каменный уступ слева зарос ковром белого мха с фиолетовыми проплешинами вереска. Противоположный берег украшала одинокая карельская береза, ее ствол покрыл лишайник, а к ложбине от нее тянулись кусты можжевельника. Люба вспомнила, как в гостинице на общей кухне кто-то из туристов рассказывал, что на финском языке можжевельник звучит как «кис-кис». Она улыбнулась и, поднявшись, отправилась исследовать свой остров.

Забравшись на самую высокую точку, она разглядела его очертания. С той стороны, где ее высадил Олег, островок обрамляли аккуратные шхеры. Перепрыгивая расщелины, через некоторое время она приблизилась к противоположному берегу, который свешивался к воде отвесной каменной стеной. Чайки, увидев непрошеную гостью, взмыли в небо суматошной стаей.

Люба спустилась к воде и, выбрав самый пологий камень, влезла на него. Подняв руки над головой, она закричала что есть силы:

– Я со-ба-ка!

Обернувшись, она увидела слева каменную пирамиду из валунов разного размера. Люба вспомнила, что их называют сейдами и что разрушать эти сооружения нельзя.

То ли духи накажут, то ли удачи не будет.

На той же кухне в гостинице она слышала и другую версию: каждый посетивший остров должен построить на берегу Ладоги свою пирамиду и загадать желание. И если волны или ветер ее разрушат, оно непременно сбудется. Сидя в номере, она читала о них в интернете. В статье говорилось, что в одной из саамских легенд рыбаки, отправляясь в море, оставляли часть своей души в каменной пирамидке на берегу. Предания рассказывали, что люди могли превращаться в каменные сейды. К ним приносили жертвы, а у некоторых сейдов даже были имена.

Люба пошарила взглядом вдоль увесистых глыб. Камней для пирамидки не было. Она решила пройти вдоль изломанной линии берега.

Вершину острова оккупировали высокие сосны и могучие ели, создавая плотный зелёный полог. Здесь же, у кромки воды, царили скальная серость и всевозможные оттенки ягеля.

Местами под ногами появлялся мягкий ковёр из опавшей хвои, который приятно пружинил при ходьбе. Люба нашла плоскую каменную проплешину без растительности и легла. Камень приятно грел спину. Она закрыла глаза и, раскинув руки в стороны, прислушалась. Крик чаек сейчас напомнил ей шум большого города.

Перед глазами тут же возник Финляндский вокзал в Санкт-Петербурге. Она держала путь сюда, в Карелию. Это было несколько дней назад. Она стоит у турникета и пытается отсканировать штрих-код с билета. Ничего не получается.

– Ты что, это тебе не сюда, здесь электрички ближнего следования.

Строгая женщина в униформе указывала пальцем на выход из вокзала.

– А куда? – Люба нерешительно протянула билет.

– Сортавала! Смотри, это нужно выйти из вокзала и обойти его справа. Там увидишь, другой вход будет. Посадка на «Ласточку» там. Особо не беги, она там долго стоит. Пока растелятся все, пока рассядутся, успеешь.

Люба схватила рюкзак и устремилась на выход. Обойдя здание, она нашла ту самую дверь и, показав билет проводнику, прошла в вагон. Найдя свое место, удобно расположилась в кресле у окна. Приятный голос в динамике сообщил:

– Уважаемые пассажиры, поезд проследует от станции «Санкт-Петербург» до станции «Хелюля».

– А до Сортавалы сколько ехать? – спросила Люба проходившего мимо проводника.

– Часа четыре, – ответил молодой человек. – Если вам в саму Сортавалу, то лучше выйти не на вокзале, а на следующей станции «Сортавала центр».

– Да, спасибо. А случайно не знаете, улица Кирова там далеко от станции?

Парень учтиво пожал плечами и ушел.

«Разберемся», – подумала девушка и, достав смартфон, зашла в интернет, написала в поисковой строке: «Сортавала достопримечательности». Начала читать.

«Одной из ярких местных достопримечательностей является гора Кухавуори. Подъём на неё в парке Ваккосалми занимает незначительное время, и находится она всего в 10 минутах от центра пешком. Так же на берегу Ладожского озера в Сортавале находится Валаамский причал, откуда в теплое время отходят катера и «Метеоры» – скоростные суда на подводных крыльях. Основные пассажиры – это паломники на святой остров Валаам, где расположилась обитель. Валаамский монастырь – один из крупнейших и наиболее известных островных монастырей России, имеющий богатую историю и духовную значимость. Остров привлекает паломников и туристов своей природой, архитектурой и атмосферой спокойствия. На Валааме расположены храмы, скиты, часовни и другие религиозные постройки, которые создают уникальный архитектурный ансамбль».

Люба пролистала дальше.

«Сортавала славится богатой местной кухней, здесь вы сможете попробовать оленину, лосятину, медвежатину. Великолепную финскую уху на сливках и солянку с лососем. Холодные сорбеты из брусники, морошки, черники и клюквы. Малосольную рыбу и соленую икру. Особым шиком местной кухни являются открытые пирожки «калитки», которые изготавливаются со всевозможными начинками: мясными, овощными и ягодными. Здесь вас ожидает море вкусов и неповторимые впечатления. Гостеприимная Ладога ждет вас в свои холодные объятия с теплотой в душе и огнем в сердце».

– Жаль, что я всего этого не увижу и не попробую, – прошептала Люба и убрала смартфон в карман куртки.

Приятный женский голос из динамиков произнес:

– Осторожно, двери закрываются, следующая станция Выборг.

Краснодарский край. Детский оздоровительный лагерь. Июнь 2015-го года.

Поезд мирно покачивался. Люба закрыла глаза и припомнила отрезок своей жизни, из-за которого вынужденно ехала сейчас на край света.

Всему виной была Кристина.

Впервые она встретила эту девочку в пионерском лагере. Лето 2015-го года, Любе пятнадцать лет, и она никому не нужна. Куда еще девать человека, если он не нужен? Пионерский лагерь. Официально их так уже давно не называли, разве что в разговорной речи, по старой памяти родителей или бабушек-дедушек. Теперь это ДОЛы – детские оздоровительные лагеря. Девочка придумала своё название: ДННД, «для никому не нужных детей».

И вот она вылезла из душного автобуса и осмотрелась: огороженная сеткой спортивная площадка, облезлый кирпичный корпус, бетонный столб посреди вытоптанной поляны с притороченным к нему громкоговорителем. Орет какая-то модная музыка. Все чужое.

Вдоль штакетника, отделяющего мир строгого лагеря от «открытого космоса», стоит ватага деревенских пацанов: разглядывают.

Для матери в то лето она была обузой, для отчима и подавно. Папа давно погиб в шахте, и они с мамой перебрались с Кузбасса на юг в Краснодар. Сначала жили вдвоем, а потом мама привела в дом Виталика: наглого тунеядца с замашками аристократа. Виталик сразу взялся за воспитание подрастающего поколения.

Выяснилось, что теперь Люба должна вставать рано, чтобы приготовить всем завтрак и накрыть на стол. Должна научиться вымывать квартиру до блеска. Всех обстирывать. Молчать и не перечить «новому папе». Не имеет права что-либо советовать и по первому требованию выполняет все прихоти мамы.

– Я ведь учусь, – пыталась возразить Люба.

– А это никого не колышет, – отвечал Виталик.

Когда было тяжело, Люба закрывала глаза и вспоминала отца. Однажды она спросила у него о том, что такое счастье. Они возвращались с приусадебного участка: шли через луг в сторону железнодорожной станции. Отец остановился. Раскинул руки в стороны и заорал на всю округу:

– Счастье – вот же оно, вот это лето, сошедшее с ума, это и есть счастье, доченька!

Он всегда относился к окружающему миру особенно. Вспоминая такие мгновения, Люба оттаивала. Но ее снова и снова возвращали с небес на землю, вбивая в ее душу бетонные сваи нелюбви.

– Мамка у тебя огонек, и сиськи, и жопа ладная, – объяснял Виталик. – А ты как гадкий утенок: ни рожи, ни кожи, и жопка с кулачок. Я смотрю, пацаны у нас все углы и пороги не обоссали. Кому ты сдалась? Коряга, а не деваха.

– Люди любят за душу и поступки, так говорил папа, – огрызалась Люба.

– Папа твой был фантазер придурочный. Нет чтобы мать порядком топтать, он в шахту лез и про летающих кошек херню нес.

– Мой папа был самым лучшим…

– Заткнись, уродливая дешёвка, – он закрывал ей рот ладонью и нагло выпучивал маленькие близко посаженные водянистые глаза. При этом от излишнего волнения его щеки и шея покрывались капиллярной сеткой, кадык дергался, а ноздри раздувались.

Люба уходила в свою комнату, ложилась на диван и накрывалась одеялом. Снова вспоминала отца, с которым всегда было просто и уютно. Папка был настоящим героем, шахтером. Теперь его нет. Теперь он часто снился ей в кошмарах.

Вот она закрывает глаза. Перед ней идет вереница черных людей. У черных людей блестят белки глаз и зубы, все остальное не разглядеть. Кто-то из них ее папа, но она не может его узнать. Ей всего четыре года. Они все двигаются одинаково, переступая с ноги на ногу, как ленивые пингвины. Они идут гуськом и ничего не говорят. Люба понимает, что ей необходимо узнать своего папу в этой черной веренице. Она понимает, что если не узнает его, то он пройдет мимо, и она больше никогда его не увидит. Черные люди все идут и идут. Люба плачет, испуганно провожает прошедших и с надеждой вглядывается в следующих. Но они все одинаковые.