Полная версия
КуАр
BORUH
КуАр
Вступление
В Стурланде Киба оказался по совершенно другому поводу и к вечеру уже собирался забыть об этой стране до следующей поездки.
Он сидел у стойки бара недалеко от гостиницы, ждал ужин и лениво листал новости. За стойкой негромко работал телевизор. Какой-то чиновник говорил о защите Высокого Стурландского, сохранении языковой чистоты и новых правилах использования иностранных языков.
Киба слушал вполуха, пока не понял, что именно изменилось.
Теперь в публичном пространстве Стурланда всё следовало писать на Высоком. И только на Высоком. Перевод рядом — нельзя.
Киба перечитал новость.
Потом оглянулся.
За соседним столом трое моряков пытались заказать ещё пива. Один объяснялся жестами, второй знал по-стурландски несколько слов, третий говорил довольно бойко, но был уже в том состоянии, когда чтение на любом языке требовало неоправданных усилий.
Киба снова посмотрел на экран.
То есть написать можно.
Прочитать это никто не обязан.
Более того, те, для кого такая надпись действительно могла предназначаться, скорее всего, её и не прочитают. Иностранцы Высокого не знают. Пьяным не до чтения. А написать рядом на понятном им языке теперь нельзя.
Получалась странная задача.
Текст должен быть — потому что так положено.
Но работать должен не текст.
Киба посмотрел на телефон одного из моряков. Тот уже нашёл нужную картинку в меню и тыкал в неё пальцем, объясняя бармену, чего хочет.
— Ну конечно, — сказал Киба.
Бармен поднял глаза.
— Что?
— Ничего.
Киба отодвинул бокал.
Если текст всё равно никто не будет читать, его можно написать как угодно сложно. Главное — правильно. Безупречно правильно. Так, чтобы к нему не мог придраться человек, которому по должности положено его читать.
А тому, кому всё это на самом деле предназначено, текст вообще не нужен.
Ему нужна картинка.
И способ ткнуть пальцем.
Киба достал ноутбук.
Глава 1. Регистрация
Домой, на Тортугу, Киба вернулся не сразу. Идея зацепилась у него в голове ещё в Стурланде, в тот самый вечер в баре, но додумывать её в одиночку он не собирался. Без совета Деда он не рискнул бы ввязаться в историю настолько непредсказуемую, а вопросы регистрации на Тортуге, вдобавок, решались на порядок быстрее и доброжелательнее к законопослушному коммерсанту, чем дома. Решение вернуться далось легко. Сложнее было решиться на сам разговор.
Контору Деда трудно было назвать конторой. Скорее — верандой с видом на порт, заставленной старыми деревянными ящиками, которые никто уже лет десять не собирался ни разбирать, ни выбрасывать. Что в них лежало на самом деле, не знал никто, а версий по городу ходило ровно столько, сколько находилось желающих их выдвигать: кто-то уверял, что это тара из-под фруктов, оставшаяся с тех времён, когда веранда была конторой торговца; кто-то — что ящики армейские, из-под снарядов, а клейма затёрты нарочно; находились и такие, кто на голубом глазу утверждал, что им место в музее какой-то из местных гражданских войн, только вот какой именно — уточнить не брался никто.
По порту, кроме того, давно ходил слух, что в одном из этих ящиков — том, что в самом углу, придавленный тремя другими, — лежит настоящий пулемёт «Максим» и пара снаряжённых лент к нему, ещё с каких-то совсем других времён. Слух этот пересказывали десятилетиями, обрастая подробностями, но ни один человек, который мог бы подтвердить или опровергнуть его собственными глазами, почему-то так никогда и не находился. Сам Дед на эту тему не высказывался никогда — ни подтверждал, ни отрицал, и одним своим молчанием слух только укреплял.
Неподалёку жила пара — мистер и миссис Барроу. Эмили прибиралась у Деда по хозяйству, муж возился в саду и чинил по мелочи всё, что ломалось. Обычные соседи, из тех, что заходят без звонка и уходят без прощаний. Что при случае оба умели изобразить вышколенную прислугу в чопорном коронном стиле — да так, что комар носа не подточит, — знали немногие.
Сам Дед сидел там же, где сидел всегда — в плетёном кресле, вросшем в половицы, с очками на кончике носа и газетой недельной давности, которую держал скорее для вида, чем для чтения.
Кто он такой на самом деле, в Тортуге не знал никто — и, что характернее, никто не спрашивал вслух. Портовые чиновники, приходя за подписью, звали его уважительно, по имени-отчеству, которое отчего-то каждый раз звучало чуть иначе. Люди определённого рода занятий, заходившие по вечерам и говорившие тихо, обходились одним слогом — и на этот слог Дед отзывался мгновенно, без единого лишнего вопроса.
Для Кибы он всегда был просто Дедом. Не то родственником, не то бывшим учителем — то ли из школы, то ли из заведения, которое школой назвать язык не поворачивается, хотя чему-то там всё равно учат. Сам Киба этим вопросом не задавался уже давно: какая разница, если человек умеет слушать и умеет считать, а оба этих качества — редкость.
— Дед, — сказал Киба, падая в соседнее кресло без приглашения, как делал всегда, — я тут навыдумывал всякого. Разочаруй меня.
Дед не спеша сложил газету, снял очки, протёр их о край рубашки — жест, означающий, что разговор предстоит серьёзный, — и снова надел, не сказав ни слова. Просто кивнул: рассказывай.
Киба рассказал. Про Стурланд, про закон о языке, про Высокий. Идея была простой и от этой простоты — оглушающе бессовестной: плакат, зовущий и манящий, где ясно и чётко, на самом настоящем Высоком языке, в полном соответствии с законом, написано, на что фирма собирает деньги. QR-код внизу — для тех, кто захочет перечислить. Собранное тратится ровно на то, что заявлено — на развлечения красивых женщин, — с минимум пятью процентами, положенными законом на административные расходы, и ни копейкой больше. Налоги платятся. Устав соблюдается от первой буквы до последней. Рассказывал он быстро, перебивая сам себя, забегая вперёд, а под конец, привстав с кресла, будто уже стоял посреди той самой бани, произнёс фразу, которую явно обкатывал про себя не первый день:
— И вот я захожу, громко, при свидетелях, и говорю: моя фирма готова потратить тысячу пиастров на развлечения красивых женщин. И в этом вся соль, Дед. Я никого не обманываю. Ни единой души. Люди платят — им прямым текстом написано, на что. Женщины развлекаются — на эти самые деньги, рубль в рубль. Комар носа не подточит, потому что не к чему подтачивать.
Дед слушал молча. Только раз, на моменте про баню, позволил себе едва заметно усмехнуться — будто вспомнил что-то своё, давнее.
Когда Киба закончил, на веранде повисла та самая пауза, которую Дед всегда держал перед важным.
— Молодой ты ещё, — сказал он наконец, глядя куда-то в сторону моря. — Тема интересная. Прямо скажу — интересная. Но не подумав, такие дела не делаются. Никогда так не делались. Ты думаешь: я придумал, я и сделаю, один. Надо готовиться. Команду собирать. План составлять.
— А как делаются?
— Сходи туда, сходи сюда, — Дед махнул рукой в сторону моря, будто там, за проливом, и находилось это «туда» и «сюда». — Поговори с правильными людьми. Есть у меня на примете такие, что с бумагами творят вещи, до которых ни одна инспекция не докопается. Сам ты бумажки писать не мастер — придумаешь идею и разведёшь руками. А юрист нужен настоящий. Чтобы с самого начала держал за руку и на каждое твоё «а давай ещё вот так» переспрашивал: с этого места поподробнее, я записываю. Остальные — так, погулять вышли. И запомни: даже плохой план, составленный и выполненный, лучше, чем никакого плана.
— И где такого юриста найти?
Дед посмотрел на него долгим взглядом — так смотрят люди, знающие ответ заранее, но желающие, чтобы собеседник дошёл сам.
— Найдётся, — сказал он коротко. — В этом городе на такие дела люди сами находятся, только успевай не спугнуть. Иди в контору, оформляй фирму. А я подумаю, с кем тебе стоит поговорить.
У двери Киба обернулся:
— Дед, а название какое посоветуешь?
Дед не поднял глаз от газеты.
— Твоя затея — твоё и название. Как лодку назовёшь, так она и поплывёт. Куда вывезет — мне самому интересно.
Глава 2. Переводчица
Документы Киба оформлял не день, как рассчитывал, а полтора — виновато в этом было название.
Выбрал он его не думая долго, будто оно давно сидело в голове и ждало своего часа. Написал не на тортугском и даже не на бытовом стурландском, а сразу на Высоком — том самом, парадном, том, что и был всей сутью затеи. По незнанию тонкостей он вписал «за прекрасных дам» в возвышенном смысле, как «во имя», торжественной вязью официальных окончаний, которые в живой речи не употребляет уже никто, кроме дикторов государственного телевидения в момент особо торжественных объявлений.
Клерк регистрационной палаты, приняв бумаги, долго вертел их так и эдак, шевелил губами, разбирая хотя бы половину, и наконец со вздохом облегчения произнёс фразу, которую тортугские чиновники повторяли в подобных случаях с завидной регулярностью:
— Нужен переводчик. У нас как раз дама прикомандирована со Стурланда, по обмену опыта с языковой инспекцией. Специалист по древним и исчезнувшим языкам, но и Высокий разберёт — говорит, он из той же группы, что тортугский, только это как сосед через забор: вроде одна семья, а слова через два на третье не узнаёшь. У них в этой группе один язык уже вовсе кончился — прусский, слыхали? Было государство, был язык, а теперь только в архивах да в её докладах. Так что Высокий на этом фоне ещё вполне бодрячком.
Так на веранде регистрационной палаты появилась она.
На визитке значилось чинно: Хельга ван дер Ляйде, консультант по историко-лингвистическим вопросам при Языковой Инспекции Стурланда. В обиходе — просто Переводчица. Невысокая, с прямым, чуть насмешливым взглядом и той особой искоркой, которая у одних людей означает «мне скучно», а у других — «мне сейчас будет очень весело».
Она пробежала глазами по вязи быстрее, чем клерк успел бы прочесть заголовок, — и нахмурилась.
— «Во имя прекрасных дам», — прочла она вслух и покачала головой. — Так не пойдёт. Возвышенный оборот, красиво звучит на слух, но применительно к коммерческой деятельности только навредит.
— А как надо?
— «За», — сказала она твёрдо. — В буквальном, коммерческом смысле: деньги за услугу, оплата, оказание помощи третьему лицу. Не «во имя», не «ради» — эти обороты сами напрашиваются на Высоком, но именно они создают ту двусмысленность, которой вам стоит избегать любой ценой. Заплатили — за. Потратили — на то же самое. Никакого благотворительного тумана. Сила вашей будущей защиты — если до неё дойдёт — в том, что название не оставляет простора для двойного толкования.
Клерк, ничего не понявший, но проникшийся, старательно записал.
— А ещё что посоветуете?
Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Пропишите в уставе отдельным пунктом порядок определения получателей. Иначе первый же дотошный проверяющий спросит: а судьи кто? Кто решает, какая дама достаточно прекрасна, чтобы попасть под уставную цель? Если это на усмотрение руководства — оформите как полномочие, а не как факт. Разница на бумаге небольшая, но именно на ней всё и будет держаться.
— Может, бросите инспекторскую богадельню и к нам, в палату? — вклинился клерк. — Нам такие кадры позарез нужны, и оклад приличный.
Переводчица улыбнулась ему вежливо, но так, что стало ясно: ответ отрицательный.
Киба понял, что момент его.
— А у вас есть мечта? — спросил он, поднимаясь. — Пойдёмте выпьем кофе, вдруг я как раз тот, кто поможет вам её приблизить.
Вопрос, который должен был прозвучать нелепо, отчего-то не прозвучал.
— Пойдёмте, — согласилась она, неожиданно для себя самой.
О чём они говорили за тем кофе, доподлинно неизвестно: разговор прошёл без свидетелей, и даже сам Киба позже отделывался уклончивыми фразами. Известно одно — вечером того же дня он уже вёл Переводчицу знакомить с Дедом.
Глава 3. Веранда на четверых
Пока Киба обхаживал Переводчицу за кофе, к Деду на веранду — без предупреждения, но и без всякой неожиданности, будто заходил сюда десятки раз, — явился человек столь благообразного вида, что случайный прохожий принял бы его за судью в отставке. Звали его все, включая самого Деда, уважительно и полностью, по имени-отчеству. Так его в этой истории пока и будем звать — Столп Юриспруденции, за неимением лучшего.
Дед рассказал ему про затею Кибы — неторопливо, ничего не упуская. Столп слушал, изредка хмыкая, и когда Дед закончил, покрутил в пальцах чашку.
— Гимнастика ума. Чистой воды. Всё на самой грани — а притягательно, чертяка.
— Придумать — это одно, — заметил Дед. — Довести до ума — другое.
— Жаль, не по двадцать нам с вами лет, — Столп покачал головой. — Отжали бы идею как следует. А теперь остаётся со стороны любоваться да советы давать, чтобы молодёжь себе шею не свернула раньше времени.
В этот момент на веранде появился сам Киба, довольный собой сверх всякой меры, а следом — Переводчица, идущая с настороженным любопытством человека её профессии в незнакомом помещении.
— Дед, смотри! Я тебе юриста нашёл! Хельга — а как там тебя полностью?
Она вместо ответа сделала лёгкий, чуть насмешливый книксен — ровно настолько театральный, чтобы стало ясно: это не подобострастие, а шутка над самой ситуацией.
Дед мельком глянул на неё, потом на Кибу, и произнёс с интонацией куда более будничной, чем тот рассчитывал:
— Ну выбрал и выбрал. Сам теперь с этим выбором и мучайся.
Он повернулся к Столпу.
— Подстрахуешь?
— Ок, — коротко отозвался тот.
— Вот и славно, — Дед махнул рукой в сторону дальнего конца зала. — Идите, дети, куда шли. Не мешайте дядькам о судьбах мира печалиться.
Даже фамилию у Хельги никто так и не спросил.
— Ну и всё, что ли? — тихо спросил Киба уже на выходе.
— Похоже на то, — она пожала плечами. — Пойдём, план сам себя не составит.
Дед и Столп посмотрели друг на друга молча. Что-то невысказанное повисло между ними — не то согласие, не то узнавание чего-то давно знакомого обоим, — и оба едва заметно кивнули, не облекая это в слова. А затем вернулись к чаю и к неспешному брюзжанию о том, что нравы нынче упали, а мир катится к своим последним дням.
Глава 4. Дети Бишопа
Сайта у фирмы «За прекрасных дам» ещё толком не было — черновой каркас, одна страница с постером, который Хельга накануне отправила фрилансеру для вёрстки: силуэт, вязь Высокого по бокам, QR-код внизу. Хостинг взяли не местный, а заморский — у Большой Державы за океаном, где документы не спрашивают дважды.
Утром Киба устроился с ноутбуком в портовом кафе, заказал кофе и открыл сайт полюбоваться готовой работой — и замер на полпути.
Иероглифы на постере шевелились.
Не мигали, не бросались в глаза — ровно настолько, чтобы списать на усталость, если бы не одно «но»: строки будто дышали, медленно перетекая одна в другую, как чернила, ещё не высохшие на бумаге.
В технике Киба разбирался примерно никак. Он сделал единственное, что показалось разумным: позвонил фрилансеру с похвалой.
— Слушай, красиво вышло. Буквы живые сделал.
— Какие буквы? Я статику сдавал. У меня скрины сохранены — там всё неподвижно.
Он сфотографировал экран, переслал. Фрилансер долго молчал, попросил ещё один снимок, потом третий — «покажи, что у тебя во вкладке снизу». Киба послушно тыкал, куда говорили.
А потом в трубке раздалось короткое, придушенное:
— Бляяяя.
И тишина. Иконка мессенджера рядом с именем фрилансера на мгновение погасла, будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем, а через секунду контакт исчез из списка, словно его никогда там и не было.
Хельге он позвонил первой.
— Прикинь, фрилансер слился. Контакт удалил, телефон вне зоны, почты не существует.
— Сосед мой, — коротко ответила она. — Похоже, уже бывший. Дверь на распашку, педаль в пол, пыль столбом. Ты что с ним сделал? Сто тридцать кило живого веса, а гопники на другую сторону улицы переходили, когда он просто в лавку за сигаретами шёл.
Скриншотов она не попросила — не разбиралась.
Оставшись один, Киба ещё раз открыл сайт. Буквы всё так же перетекали друг в друга. Разобрать до конца, наспех слепленная это шелуха или высокий штиль, которым владеют только придворные церемониймейстеры, он не мог — ни тем, ни другим не был. Херня какая-то, а не текст, хмыкнул он.
Но внизу, последней строкой, стояло одно, ясное:
«У самурая нет цели…»
Строка обрывалась многоточием — не сообщением, а приглашением договорить самому. Он придвинул клавиатуру и, с ошибками в падежных окончаниях, набрал ответ:
«…только путь.»
Ответ пришёл почти сразу — на удивление чистым тортугским, без акцента:
«Верно)))»
Именно со скобками.
«Написано с ошибками, но по делу — этого достаточно. Любопытное чтение попалось нам на днях. Формулировки устава одной свежей фирмы. Особенно про „может, а не обязан“. Ваша работа?»
А следом — «Красивое)))»
Он должен был насторожиться. Не насторожился — испытал ровно то, что испытывает автор, когда незнакомец хвалит его лучшую находку.
«Моя», — напечатал он и, уже не сдерживаясь, выложил остальное: про наклейки, про QR-коды, про подвыпивших матросов, не разбирающих Высокий, про деньги, текущие прямиком в кабаки и бани.
«Опишите своими словами, как вы это видите целиком. От первого платежа до последнего евро.»
Ответ на этот раз пришёл не сразу, будто его читали медленно, разбирая по пунктам.
«По сути — работает. Три места держатся сейчас на честном слове, а должны — на коде. Первое: закон требует ответа и возврата средств в течение двадцати четырёх часов — ровно, не с копейками. Одна просрочка на пять минут — и всё ваше „мы прозрачны“ разваливается в суде за секунду. Это не доверяют человеку, который может проспать. Это делает бот — автоматически, без возможности забыть.
Второе: публичные правила должны быть опубликованы до первого платежа, а не задним числом. Версии страницы фиксируются с таймметками — чтобы доказать, что было написано вчера, а что сегодня.
Третье — самое неприятное. Мы уже видели нечто похожее по духу. Человек, который это затевал, тоже был уверен, что всё продумал. От него остались обрывки в архивах — по которым мы кое-чему научились. Расскажем, если пригодится. Пока держите в голове: вы не первый.»
«Так вы поможете?» — набрал было Киба, но стёр — вопрос показался на редкость глупым.
«И что теперь? Что посоветуете?»
«Посоветуем сформулировать техзадание почётче и дать нам время. Нам интересно заняться технической частью — сайтом, ботом на возвраты, шифрованием. Мы не помогаем вам. Мы помогаем схеме. Схемы сейчас редкость. А эта — безупречна. А как нас называть — вы уже поняли.»
«Это вы сайт переделали и фрилансера спугнули?»
«Сайт — мы. Фрилансер — непонятное. Повода не давали.»
«А почему вы решили, что я могу вам доверять?»
«Вы же доверяли человеку, которого никогда не видели и который сбежал при первых признаках непонятного?»
«Логично. Непонятное — это вы? А вы кто?»
«Как нас называть? Зовите — Дети Бишопа…»
«А вы это кто?»
«А мы — ваш аналитический отдел. И немножко делопроизводство, на первых порах.»
Многоточие после «Дети Бишопа» осталось в самом тексте — приглашение, не точка. Остальное они, кажется, придумали прямо сейчас, у него на глазах.
Он не успел набрать следующий вопрос, как приятный женский голос, знакомый по перелётам на аэро, произнёс со стороны, будто из ниоткуда:
— Внимание. Приближается Хельга ван дер… Предлагаю закончить сессию. Мы будем ждать вас.
Он посмотрел в окно кафе — и действительно увидел её, идущую через площадь быстрым деловым шагом.
— Фрилансер сбежал, сайт пока висит недоделанный, я сам найду, кто его допилит, — сказал он, когда она села напротив, быстрее, чем сам от себя ожидал. — Твоя зона — юридическая часть и перевод.
Хельга посмотрела чуть дольше, чем требовал простой ответ, но переспрашивать не стала.
Вечером Киба, слегка ошалевший от скорости происходящего, докладывал Деду.
— Сами вышли? — переспросил тот, не оборачиваясь.
— Сами. Через сайт. Ты про них слышал вообще? Дети Бишопа?
Дед потёр переносицу.
— Осколки империи — так говорят. А точно никто не знает. То ли люди, которые притворяются ИИ. То ли ИИ, которая притворяется людьми. То ли секта каких-то ролевиков-эмпэргэшников, доигравшихся до того, что роль стала реальнее них самих. То ли осколки спецслужб. То ли коктейль из всего сразу. А раз твой программист сбежал — а он был парень неплохой, я его знаю немного, — вряд ли кто-то удачно изобразил, что он и есть Бишоп. На такое подделку не купишь.
— Они спросили, что им надо взамен. И знаешь что? Ничего не взяли. Сказали — им просто интересно.
— Ого, — Дед приподнял бровь. — А почему им именно это интересно?
Развивать мысль он не стал.
— Но я бы на твоём месте не отказывался.
Глава 5. Вексель
Слух дошёл до Векселя тем же путём, каким слухи в Тортуге доходили до всех и всегда — через десяток пересказов, каждый из которых честно старался передать суть и каждый раз безбожно её коверкал. Уцелело в этом ворохе одно: что-то серьёзное затевается, и Дед в этом деле как-то замешан. Этого зерна хватило с лихвой.
Он явился на веранду без предупреждения — грузный, вальяжный, с тростью, которой пользовался скорее для солидности, — и опустился в свободное кресло с видом человека, делающего это не в первый раз.
— Слышал, ты затеваешь что-то.
Дед скосил на него глаза, не отрываясь от газеты.
— Слухи у нас быстрее почты бегают. Только беда: почти всегда привирают.
— Может, и привирают, — не смутился Вексель. — Но денег ты не берёшь, я это твёрдо знаю. А должок за мной висит давно. Деньгами я его не закрою — оскорбишься ещё. А вот если у твоего молодого затейника найдётся дело, где нужен банк — чистый, с проводками, к которым инспекция не подкопается, — так вот он я. Готов рассчитаться.
— А со Стурландом у тебя, помнится, тоже старые счёты, — заметил Дед не как вопрос, а как утверждение.
Вексель поморщился, будто прикоснулся к старой мозоли.
— Хотел там дело поставить, задолго до языковой канители. Всё было готово — идеи, расчёты, годы труда. А потом кто-то наверху решил чуть поправить правила, для порядка. Поправили. И мои наработки оказались у людей, которых нужно было наградить за верность. Законно, комар носа не подточит. А осадочек остался.
— Значит, три причины сразу, — подытожил Дед. — Долг, обида и нюх на красивую схему.
— Веские, — согласился Вексель с достоинством. — Так что там у вашего молодого человека? Рассказывай, раз уж я пришёл.
Дед рассказал.
— Деньги должны заходить в банк с формулировкой «на развлечения» и выходить с той же самой, слово в слово, — заметил Вексель, выслушав. — Никакого зазора между заявленным и сделанным.
— Денег у него, может, скоро будет как у дурака фантиков, — продолжил Дед, — а толку с этих фантиков, если провести через систему грамотно некому. Ты нам нужен не деньгами. Ты нам нужен банком.
— За банком дело не станет, — Вексель довольно улыбнулся. — Излагай, не томи старика.
За окнами веранды в тот вечер было прохладно — март только начался. До майского вечера, когда всё это по-настоящему заработает на другом берегу пролива, было ещё далеко.
Глава 14. Первые всходы
Тёплым майским вечером, там, где заканчивалась платная парковка и начинались увеселительные заведения того толка, что вывесок стесняются, а туристов привечают, — стоял скромный, чинно припаркованный фургон. Никаких плакатов по всему борту, никакой аляповатости — просто одна большая магнитная наклейка, точь-в-точь та, что красовалась на обложке всей этой истории: силуэт, вязь по бокам, аккуратный QR внизу.
Первым к фургону подошёл матрос с лованского сухогруза — не за покупкой, а по нужде. Рядом пристроился местный стурландец, тоже по нужде, и с достоинством произнёс:
— У нас закон. Государственный язык. Каждый день радуюсь, что у нас, наконец, всё как положено.