Там, где застыл июль

Горячей воды у бабушки не водилось. Марат помнил о ледяной свежести струи из рукомойника и как мог оттягивал момент умывания, решив, что сначала нужно сходить по делу более важному. Туалет, конечно, тоже не радовал — классическая дырка в сенях с летающим гнусом и специфическими запахами. Чтобы добраться до него, нужно было пройти мимо двери на чердак в самый дальний закуток прохладного коридора.

Скривившись, Марат старался об этом не думать: всё-таки ему слишком нравились городские блага цивилизации и тёплый унитаз. Он бывал как-то в деревне зимой, и повторять такой подвиг желания больше не появлялось.

Отбросив наконец мысли о нормальных удобствах, он решил выглянуть на крыльцо. Несмотря на всю эту дикость, ему тут всё-таки нравилось. Утренний воздух бодрил, окончательно выветривая остатки постельного тепла. Щурясь от яркого солнца, Марат оглядел двор. Жуки было не видать, а вот по забору, мягко переставляя лапы, грациозно пробирался Мурзик.

— Кис-кис. — Марат присел на корточки, подзывая кота. Окинув его оценивающим взглядом и что-то коротко мяукнув в ответ, Мурзик поспешил спрыгнуть с ограды и побежал навстречу.

— Нагулялся, да? Тебе лишь бы пожрать, — беззлобно отчитал его парень.

В ответ усатый довольно зажмурился и начал тереться о босые ноги, не забывая топтаться влажными от росы лапками прямо по пальцам Марата.

— Ладно, ладно, пошли завтракать.

За кухонным столом уже сидела Анютка, усердно жуя ломоть хлеба с маслом и весело болтая ногами.

— Давай, умывайся и садись быстрее, как раз чайник вскипел, — бросила вошедшему Марату бабушка, с кряхтением снимая с печки тяжёлую закопчённую махину.

Он подошёл к умывальнику. Медный носик бойко зазвенел под пальцами, выдавая на подставленные ладони обжигающие струи ледяной колодезной воды. Сон смыло моментально. Парень фыркнул, шумно выдохнул и прижал мокрые ладони к горячему со сна лицу, чувствуя, как кожа стягивается от холода.

От запаха свежего хлеба сводило желудок. Ломоть в руке всё ещё исходил паром и на глазах пропитывался жёлтым тающим маслом. Марат, не раздумывая, залез пальцами прямо в сахарницу, щедро, с горкой посыпал хлеб крупным сахаром и с наслаждением откусил сразу половину.

Пока бабушка разливала горячий чай по кружкам, на кухню зашел дед с полными ладонями чёрной, наливной смородины.

— Деда! — Анютка тут же принялась тащить ягоды в рот — с бабушкиного огорода всё и так было чистым.

Тот лишь хмыкнул в усы и заговорщически подмигнул Марату:

— Ну что, завтракаем и идём?

— Куда идём? — Парень поспешно проглотил сладкий мякиш.

— Как куда? На покос. Сейчас вон бабушка нам воды наведет, да с собой положит чего на перекус, да и отправимся.

Марат моментально сдулся. И солнце за окном показалось уже не таким ярким, и свежий хлеб будто загорчил, неприятно пачкая ладони тающим маслом.

— А точно сегодня надо?.. — с робкой надеждой в голосе пробормотал он.

Дед лишь добродушно хлопнул его по плечу:

— А когда, коли не сегодня? Вон с Анатолием только успели договориться, у него на всю неделю вперёд трактор забит. Больше некогда, а косить ужо пора. Трава переспеет — так скотина и есть её не будет. Ты давай, это, не растягивайся, нам до полудня успеть надо.

Он развернулся и вышел в прихожую, шурша вещами и собирая сумку на поле.

Услышав деда, Анютка отчаянно замотала головой и, даже не дожевав, начала голосить:

— Я тоже! Меня тоже возьмите!

Бабушка, отвернувшись от плиты и уперев руки в бока, строго прикрикнула:

— А ты-то куда? От горшка два вершка! Замнут там под косилкой и не заметят!

Скуксившись, Анютка сделала огромные жалобные глаза:

— А я тихонечко посижу, я не буду мешать!

Марат, смекнув, что эту малявку снова придётся тащить с собой, поспешно вторил бабушке:

— Вот-вот. А мошкара? А слепни? Съедят всю и костей не оставят! — И вдогонку к своим словам вредно прищипнул её за перепачканную маслом щёку.

Анютка в ответ только пихнула его локтем в бок. Марат уныло заерзал на табуретке и принялся размазывать пальцем по столу липкую каплю чая. Как же его бесила эта детсадовская суета. Дома, в городе, его друзья сейчас, наверное, только просыпались, лениво переписывались в чатах и планировали пойти гулять. А он застрял на кухне, где пахло мокрыми тряпками от стола, и вынужден был воевать с мелкой сестрой за нормальную мягкую подушку или удобную большую кружку.

Да и вообще, Марат прекрасно знал эту взрослую деревенскую математику. Сначала дед скажет: «Вот съездим на сенокос, а потом гуляй». Ага. В прошлом году бабушка так же всегда говорила: «Вот польёшь огород — и свободен». А после сенокоса или этих бесконечных леек тебе уже ничего в жизни хотеться не будет. Сил останется только доползти до бани, смыть грязь, наесться пирогов — и всё, тебя вырубит прямо на месте. День потерян. В лучшем случае вечером отпустят к клубу на полчаса, да и то под присмотром старших ребят.

— Не-е-ет! — Девочка тут же надула губы и перешла к тяжёлой артиллерии, закричав в сторону прихожей: — Деда-а-а-а, можно мне с вами? Можно? Можно?!

— Ну чего разголосилась, сирена? — добродушно ухмыльнулся он в усы, глядя на насупившуюся Анютку. — Куда ж ты поедешь, вон в одних подштанниках сидишь, неумытая и нечёсаная! А?

Малая, услышав, что вот сейчас и ещё чуть-чуть — и её действительно возьмут, сорвалась из-за стола и пулей полетела собираться.

Марат лишь со вздохом закатил глаза и отвернулся к окну. За стеклом бурно разросся малинник — сквозь густую зелень тут и там проглядывали спелые, бархатные ягоды. Бабушка уже звенела в углу кухни алюминиевым бидоном, наводя медовую воду.

Пока парень уныло натягивал штаны и рубаху, дед за воротами заводил старый, грохочущий мотоблок, с треском выкатывая его на улицу.

Когда он, прыгая на одной ноге, натягивал плотные рабочие штаны, то неловко задел тумбочку. Лежавший на краю телефон со стуком упал на деревянный пол и улетел куда-то в самую глубь под кровать.

Чертыхнувшись, Марат опустился на карачки и полез в темноту его доставать. Вылез он злой, весь в серой пыли и обрывках паутины. Покрутив в руках мобильник, уныло протёр экран ладонью. На шею налипли противные нити, и Марат раздражённо принялся обмахиваться, пытаясь от них избавиться. Он сел прямо на пол, привалившись спиной к прохладному лакированному боку кровати, и вытянул ноги.

Включённое на кухне радио принялось усиленно и монотонно бормотать. Старая пластмассовая коробка на стене плоско и хрипло бубнила про колхоз и погоду в каких-то чужих областях, названия которых даже не запоминались. Где-то в журнале Марат вычитал, что этот белый шум должен успокаивать, но сейчас приёмник словно скрёб в самом мозгу. От этого шипения и помех зудело всё тело. Он тупо щёлкал кнопкой блокировки сотового, глядя, как загорается и гаснет пустой экран с крестиком связи. За окном настойчиво урчал заведённый мотоблок. Марат сидел, ковыряя пальцем щель в половице, пока бабушка за перегородкой не звякнула кастрюлей.

Бесполезный кусок железа и пластика. Единственным местом, где ловила сеть, был пыльный чердак, да и то под самой крышей. Если же требовалось срочно дозвониться до города, приходилось крутить тугое, скрипучее дисковое кольцо на бабушкином аппарате в прихожей.

«Вот же ж... — Обида душила изнутри. — Связи нет, в интернет не зайти. Сидишь там, как дурак, пока комары не сожрут. А как позвонить, так крути баранку и ори на весь дом, чтоб тебя услышали. Двадцать первый век, ага. Мама с папой там в ус, поди, не дуют, а Никита из компа, наверное, не вылезает. Чёртов сенокос, чёртова Анька».

От досады Марат швырнул телефон на стол. Тот глухо звякнул, отлетев к стене. Парень тут же спохватился, внутри неприятно ёкнуло: не разбился ли? Всё-таки отец купил этот Sony Ericsson всего месяц назад — награда за приличные годовые оценки. Вздохнув, Марат бережно поднял мобильник и аккуратно пристроил его на зарядку у зеркала. Каторгу это не отменяло, но портить подарок, который он так долго ждал, было глупо.

Натянув рубаху, он побрёл к выходу.

Мотоблок тарахтел на всю округу, выплёвывая густые клубы сизого дыма. Рогатый руль мелко дрожал. Дед уже заканчивал последние приготовления, кряхтя и подкручивая что-то гаечным ключом.

Анютка в смешной косынке уже сидела в тележке, нетерпеливо подскакивая на деревянной лавке и оглядываясь то на деда, то на порог дома. Вверенный ей алюминиевый бидон опасно кренился, расплёскивая сладкую медовую воду.

Едкий дым дразнил ноздри, и Марат, скорчив гримасу, непроизвольно чихнул.

— Ну наконец-то. — Дед оторвался от мотора. — Тебя ждём, водитель! — И лёгким, привычным движением уселся на узкое сиденье, чуть сдвинувшись в сторону. Марат недоумённо уставился на него:

— Водитель?..

Дед лишь хитро усмехнулся в седые усы. Второй раз парню повторять не надо было. Он в один прыжок слетел с крыльца и втиснулся рядом, до конца не веря, что ему наконец-то доверили управление этой грохочущей зверюгой.

Сколько себя помнил, Марат ходил вокруг мотоблока кругами, заглядывал в мотор да трогал блестящие детали, из-за чего бабушка потом ругалась и подолгу отмывала внуку руки от мазута и солярки. А однажды зимой этот металлический руль был так красиво припорошен изморосью, что напоминал белый пломбир прямиком из морозилки. Марат тогда сам не понял почему, но ему дико захотелось попробовать его на язык — а вдруг он и правда сладкий?

— Вот это сцепление, вот это газ, а жёлтая ручка — тормоз, — принялся командовать дед, показывая на рычаги. — Ну, давай! Выставляй газ на середку. Теперь зажимай сцепление до упора. Держи, держи, не отпускай!

Дед протянул руку к железному боку мотоблока и с глухим металлическим хрустом переставил рукоять коробки на первую передачу.

— А теперь плавно отпускай сцепление. Слышишь? Плавно, а то на дыбы встанем! Анька, держись там!

Ладони Марата слегка подрагивали и моментально стали влажными и липкими от волнения. Спешно обтерев их об штаны, он осторожно ухватился за прорезиненные ручки.

— Да что ты с ним, как с девкой, не сахарный чай! — зычно прикрикнул дед прямо в ухо. — Держи крепче, а то убежит! Плавнее отпускай, говорю!

Марат начал медленно разжимать пальцы левой руки. Трос натянулся, мотор сменил ровный грохот на тяжёлый, натужный рёв, но парень не удержал и слишком резко бросил ручку.

Мотоблок дико, по-бычьи рванул вперёд — рога руля взметнулись вверх, деревянная телега оглушительно загрохотала, и из-под колёс взметнулось первое облако пыли. Сзади испуганно пискнула Анютка. В ту же секунду дед навалился сверху всем своим весом, на лету перехватывая управление и с хрустом выжимая тормоз. Агрегат недовольно чихнул едким дымом и намертво заглох. Алюминиевый бидон в телеге глухо звякнул о борт.

— Плавнее, плавнее отпускай, говорю! Куда несёшься, как на пожар! — негромко проворчал дед в наступившей тишине, продолжая терпеливо объяснять. Он перехватил пусковой шнур и с силой дёрнул его на себя. Мотор послушно отозвался привычным грохотом. — Руки оботри. Спокойно давай. Зажимай.

Сердце Марата стучало где-то в самом горле, оглушая сильнее заведённого мотора. Торопливо обтерев липкие ладони об штаны, он закусил губу и послушно зажал левый рычаг. Со второй попытки, когда он медленно, буквально по миллиметру разжимал сведённые от волнения пальцы, ремень сцепления наконец натянулся как надо. Грохочущая машина тяжело вздохнула, натужно взревела и покатилась вперёд. Дед для подстраховки крепко перехватил правой рукой один рог руля, помогая удерживать курс.

Они поехали!

Телега оглушительно загрохотала по разбитой дорожной колее. В лицо с размаху ударил тугой встречный ветер, смешанный с запахом бензина, а из-под колёс во все стороны с сухим стуком полетел мелкий гравий. Из соседской калитки, заливаясь яростным лаем, внезапно выскочил лохматый Гай. Он нёсся следом, торопливо перебирая лапами и отчаянно пытаясь перекричать рёв мотора, пока окончательно не отстал, скрывшись в поднявшемся сзади пыльном шлейфе.

В это мгновение всё волнение Марата и липкий страх в ладонях испарились, уступив место бешеному воодушевлению — приливу какого-то самого чистого, огромного счастья. Глупая, широкая улыбка сама собой расползлась по лицу. Пальцы крепко сжимали дрожащую резину ручек, и в груди клокотало дикое желание выжать газ до упора и просто нестись сломя голову.

Миновав последние дома, они аккуратно преодолели крутой съезд с просёлка — дед вовремя перехватил дрожащий руль, помогая удержать потяжелевшую машину. Но дальше, по широкой и ровной обочине асфальтированной дороги, Марат снова вел агрегат сам. Впереди, до самого горизонта, открывался прямой, залитый солнцем путь к дальним лугам.

На месте их уже ждал трактор дяди Толи, припаркованный под сенью деревьев на окраине леса. Его водителя пока было видать. Уже на въезде к полю дед взял управление на себя и виртуозно осадил мотоблок в тени кустов, не заезжая в высокую траву.

Пока Марат помогал Анютке выбраться, дед направился к трактору. Девчонка сразу принялась хозяйничать — бабушка снарядила её целой котомкой припасов. На траве у кустов в мгновение ока появились старая скатерть, полгорбушки свежего хлеба, бидон с медовой водой, варёные яйца в целлофановом пакете, мытые пупырчатые огурцы и ещё что-то, чего Марат из-за высокой тимофеевки не разобрал.

Выпрямившись, он огляделся. Бескрайний зелёный ковёр дышал под волнами ветра. По траве расходилась ровная зыбь: колосья и стебли то кланялись до земли, то взмывали ввысь. По бокам поле обрамлял бор из вековых елей — настолько огромных, что их верхушки, казалось, цеплялись за облака. В густой тени стоял дремучий сумрак; покачиваясь, великаны тяжело вздыхали от своей долгой жизни.

Марат прикрыл глаза ладонью. Солнце ещё не поднялось в зенит, но уже ослепляло и жгло шею. Он мог бы вечность стоять так, глядя на простор и слушая глухой шум леса, пока из оцепенения его не вывела жгучая вспышка боли. Наглый слепень подлетел совершенно беззвучно и с ходу прокусил плотную ткань штанины. Марат вздрогнул, дико задрыгал ногой и принялся остервенело махать руками, сбивая паразита.

Из леса показался дядя Толя. Его выцветшая рубаха то и дело мелькала ярким пятном в зелёном океане луга. Мужики крепко пожали друг другу руки и негромко заговорили о предстоящем покосе.

Марату дед вручил деревянные грабли, определив самое лёгкое, на первый взгляд, занятие — растряхивать плотные завалы травы за трактором. Плёвое дело, но дед строго предупредил: «Как растрясёшь, так и посушишь». Если оставить траву в тяжёлых сырых валах, она сопреет изнутри за день, загниёт, и скотина зимой останется голодной. Скошенные завалы нужно было раскидать по полю ровным тонким слоем и при этом не потревожить шмелей, устроивших гнёзда в земляных кочках.

Марат перехватил поудобнее гладкое дерево граблей. Руки всё ещё мелко подрагивали от вибрации железного руля, но он проигнорировал эту дрожь, делая первый замах.

С полчаса он работал на одной упрямой злости. Покосы тянулись зеленовато-жёлтыми валами: стоило раскидать один метр, как впереди открывалось ещё десять. Плечи быстро заныли, а непривычные к черенку ладони начало неприятно саднить. В голове крутилась одна и та же обидная мысль: ради чего он впахивает на этом пекле, пока пацаны в городе режутся в «Контру» в прохладном компьютерном клубе?

Но постепенно, шаг за шагом, что-то изменилось. Мозг словно спёкся от бесконечной жары и духоты. Далёкий грохот трактора дяди Толи уплыл куда-то на задний план, превратившись в ровный, почти убаюкивающий белый шум. Марат поймал ритм. Замах граблями — потянуть, шаг вперёд, перевернуть пласт. Снова замах — шаг — переворот.

Это монотонное движение затягивало, словно гипноз. Солёный пот заливал глаза, капля противно застряла на кончике носа, а мокрая рубашка липла к лопаткам. Но он не останавливался, даже чтобы вытереться. Руки двигались сами по себе, отдельно от головы, и в этой глухой монотонной работе оказалось неожиданно хорошо — не нужно было ни о чём думать, ни на что злиться, только махать и махать граблями до самого края леса. В голове наконец наступила удивительная, звенящая тишина.

Вся утренняя злость на отца и обида за испорченное лето куда-то делись — просто высохли на этом пекле, оставив в теле только тяжелую усталость.

Трактор на окраине поля глухо фыркнул и затих. Дядя Толя выбрался из кабины, вытирая замасленную шею серой тряпкой, и вместе с дедом подошёл поближе, разглядывая работу. Марат невольно напрягся, ожидая привычного ворчания: мол, тут пропустил, а там кучу оставил. Но тракторист лишь прижмурился, глядя на ровный слой травы, и пробасил на всё поле:

— Гляди-ка, Михалыч, а городской-то твой как шустро машет! Глянь, как быстро да ловко получается. Настоящий помощник вырос.

Дед хмыкнул в усы, но посмотрел на внука так, что у Марата внутри всё перевернулось. Подростковый пофигизм испарился. Сам не зная почему, он вдруг почувствовал такую дикую, оглушительную гордость за себя, что глупая улыбка едва не полезла на лицо. Спина перестала болеть, а в руках появился новый, упрямый азарт. Захотелось сделать ещё больше, ещё лучше — просто чтобы эти двое суровых деревенских мужиков видели: он не неженка, он действительно молодец.

— Ну, хорош. Пойдёмте полдничать. — Дед обтёр лицо кепкой и направился к сидящей в тени кустов Анютке. — Ну что, хозяйка, чем потчевать нас будешь? Не заели тебя тут жужжалки?

— Деда, деда! — Анютка аж подпрыгивала на месте от нетерпения. — Я такую бабочку видела! Большая, а крылья такие яркие, глазастые!

Дед лишь одобрительно потрепал девочку по покрытой ситцевой косынкой голове и обернулся к соседу:

— Толь, останешься? Бабушка тут целый куль наготовила, не везти же обратно.

— Ну а чего не остаться? Угощайте, — улыбнулся и присоединился к полднику тракторист, усаживаясь прямо на траву и вытягивая уставшие ноги в тяжёлых сапогах.

Марат подошел к расстеленной скатерти, дед поднял алюминиевый бидон и щедро плеснул мутноватой воды в кружку. Парень перехватил её, успев мимолётно удивиться: как на такой дикой жаре она осталась леденяще-прохладной? И сделал первый огромный глоток. По горлу разлилась тягучая, ароматная сладость. Она обволакивала, погружала куда-то на залитый солнцем цветочный луг и дарила чувство лёгкости. То, что текло из-под крана в городе, и близко такого эффекта не давало. Словно выпил настоящей живой воды из сказки — и в теле сразу прибавилось сил.

Марат и сам не заметил, как в один миг внутри проснулся дикий, почти пугающий аппетит. Желудок неожиданно и больно свело от голода. Остывшие варёные яйца, посыпанные крупной солью, вприкуску с пышным хлебом и сочными, пупырчатыми огурцами прямо с грядки казались истинной пищей богов. Никакие городские бургеры и пиццы не шли с ними в сравнение.

На обратном пути дед уверенно вёл мотоблок сам. Марат сидел на деревянной лавке в телеге, накрепко зажав между коленей черенки грабель. От тяжёлого труда на жаре и сытного обеда его клонило в сон. Голова то и дело падала на грудь, он кивал, проваливаясь в дрёму, и не понимал, откуда у мелкой сестры берётся столько энергии.

Анютка елозила, вертелась на досках, мешала спать и тормошила брата, тыча чумазым пальчиком во всё, что видела вдоль дороги.

— Марат, смотри, коровы! А вон мальчики в песке замок строят! Марат, ну посмотри!

Проезжая мимо сельского магазина, Марат скукожился, пытаясь вжаться в доски телеги. На перекрёстке у крыльца столпилась местная молодёжь на велосипедах. Кто-то постарше пригнал тяжёлый мотоцикл, и парни облепили его, бурно обсуждая мотор.

Марату до смерти захотелось стать невидимым. Казалось, все смотрят только на него — грязного, обгоревшего, едущего в громыхающей телеге с пятилетней девчонкой в косынке. Он поспешно вжал голову в плечи, как вдруг надрывный рёв мотоблока перекрыл знакомый крик. С волейбольной площадки, что была неподалёку, ему отчаянно махал рукой Колька Рябов — его сосед, с которым они тусили всё прошлое лето.

Парень постарше ощутимо толкнул крикнувшего в бок, что-то негромко сказал, и вся гурьба пацанов зычно, обидно загоготала. Марат лишь поспешно отвернулся, уставившись в доски телеги. В груди зло обожгло, накатила глухая досада — в этот момент больше всего на свете хотелось провалиться сквозь эти чертовы доски.

***

Вечером после ужина в прихожей раздалась оглушительная, дребезжащая трель старого советского аппарата — это мама из города решила проверить, как у детей дела. Бабушка долго и громко поохала в трубку, обсуждая погоду и корову, а потом позвала Марата к телефону.

Он нехотя сполз с кровати, подошёл к тумбочке, взял тяжёлую пластмассовую трубку и прижал её к уху:

— Да, мама?

— Привет, сын! Ну как вы там? Всё у вас хорошо?

— Да, нормально. — Марат упёрся лбом в прохладную стену прихожей, лениво ковыряя пальцем рассохшиеся и выцветшие обои. В трубке шёл городской гул — шум машин, какая-то далёкая сирена, звуки той прошлой жизни, от которой тоскливо защемило в груди.

— Как бабушка с дедушкой? Слушаетесь? Вы на речку-то одни без деда не ходите, Марат. И за Анюткой приглядывай, она маленькая ещё, глаз да глаз нужен. Ты же следишь за ней? Не оставляешь одну?

— Слежу, — неохотно буркнул он, вспомнив дневной позор у магазина и то, как Анютка всю дорогу вертелась в телеге. — На сенокос сегодня ездили. Мотоблоком рулил.

— Ой, какой молодец! — Голос мамы потеплел. — Ладно, сын, я чего звоню-то... Тут папе на работе отгулы дали на выходные. Надо привезти вещи кой-какие бабушке. В общем, он хочет к вам в деревню приехать в субботу.

Марат замер, так и не доковыряв край обоев. В груди коротко, горячо ухнуло. На долю секунды ему отчаянно, по-детски захотелось заорать в трубку: «Правда?! Пусть быстрее приезжает!», но волна упрямой обиды накрыла эту радость, превратив её в тяжёлый ком в горле. Вспомнился Никита на море, железное отцовское «нет» в мае и его строгий взгляд. Приедет. Посмотрит, как они тут в грязи возятся, похлопает по плечу. Сам-то всё это время в городе сидел.

— Марат, ты слышишь? — переспросила мама, не получив ответа.

— Слышу. — Марат сглотнул и произнёс это самым равнодушным тоном, на какой только был способен. — Пусть приезжает. Мне без разницы.

— Ну что ты сразу так-то... — сокрушалась в трубке мама. — Ладно, давайте аккуратнее там. Дай мне Анютку.

— Ладно. Анька! — Марат громко заорал куда-то в глубь тёмного дома. — Иди, тебя мама хочет!

В ту же секунду послышался весёлый топот девчачьих ног и радостные визги. Марат передал тяжёлую трубку Анютке и отвернулся. Оставаться в избе больше не хотелось: бабушка за перегородкой шумно гремела посудой, дед опять куда-то делся. Парень вышел в прохладные сени.

Куда идти, он не знал, но на глаза попалась низкая дверь на старую веранду. Он редко туда заглядывал, хотя всё прошлое лето просил бабушку разрешить ему остаться там на ночёвку. Но та запрещала: мол, пыль, мыши и нечего там делать. А ведь в полумраке за дверью стояла старая металлическая кровать с блестящими шарами-набалдашниками, задёрнутая пожелтевшим марлевым пологом от комаров.

Веранда встретила густым, застоявшимся запахом перегретой на солнце пыли, старых тряпок и тёплого, рассохшегося дерева. Марат попытался глубоко вздохнуть, но от поднявшейся сухой взвеси громко чихнул.

Он побрёл по веранде, разглядывая углы. На расстеленном прямо на полу полотенце ровным рядком лежали пожелтевшие, пузатые огурцы, похожие на маленьких спящих поросят — дед всегда так занимался семенами на следующий год. В углу высился огромный резной сундук, почерневший от времени; его затейливые узоры местами совсем затёрлись, но кое-где всё ещё сохранили первозданный, сочный красный цвет. Рядом громоздились непонятные деревянные кадушки, пузатые мешки с мукой и большое старинное сито. Марат лениво потрогал пальцем натянутую сетку и обтёр перепачканную ладонь о штаны.

Здесь было полно странных вещей, названий которых он даже не знал. На подоконнике пылилась незаправленная керосиновая лампа. Марат подошёл, покрутил маленький тугой переключатель фитиля — тот сухо защёлкал. Он потянул на себя дверцу старого, скрипучего шифоньера и хихикнул: само это слово казалось ему каким-то доисторическим. Внутри, на тяжёлых деревянных плечиках, висела дедовская шинель — огромная, из плотной, жёсткой шерсти. Марат коснулся пальцами суконных погон на плечах, и внутри вдруг шевельнулось странное, взрослое чувство почтения. От этой шинели веяло такой силой, что он осторожно, стараясь не шуметь, прикрыл дверцу шкафа.