Королевский выбор

Вечером, когда матушка уснула под действием теплого отвара, я достала из своего ларца его запонку. В тусклом свете свечи темное серебро отливало лунным блеском. Я провела пальцем по изящной гравировке — королевская лилия и эта загадочная буква "Б". Бастьен. Эта вещь была частью его мира. Она была гладкой, идеально выполненной, в ней чувствовалась рука мастера и цена, которую мне было страшно даже представить. А еще в ней чувствовалась его сила.

Что мне с ней делать? Вернуть? Но как? Ждать его снова? Одна мысль об этом заставляла мое сердце замирать от смеси страха и предвкушения. Эта запонка была опасностью. Она была тайной, которая связывала меня с ним прочнее, чем любая цепь.

Следующие несколько дней прошли в тумане. Я работала в огороде, ухаживала за матерью, ходила на рынок, но все было словно во сне. Деревенская жизнь с ее простыми заботами казалась пресной и бесцветной по сравнению с той бурей, что он пробудил во мне.

В воскресенье после мессы, на рыночной площади, ко мне подошел Жак, сын нашего кузнеца. Высокий, широкоплечий парень с добрыми голубыми глазами и руками, почерневшими от работы. Он был полной противоположностью Бастьену - простой, понятный, надежный, как земля под ногами.

- Рашель, - начал он, смущенно переминаясь с ноги на ногу. - Я слышал, на следующей неделе будет праздник летнего солнцестояния, Фете де ла Сен-Жан. Будут костры, музыка… Я хотел спросить, не пойдешь ли ты со мной?

Сердце сжалось. Еще месяц назад я была бы счастлива услышать эти слова. Жак - хорошая партия. Честный труженик, уважаемый в деревне. Матушка была бы рада. Это был мой мир, моя правильная, предначертанная судьба.

Но я колебалась. Перед глазами встало лицо другого - с аристократическими чертами и глазами цвета старого золота.

- Я… я не знаю, Жак, - пролепетала я. - Матушка нездорова, я не могу оставить ее одну надолго.

- Мы не уйдем далеко. Просто посидим у костра, послушаем скрипку старого Антуана, - он смотрел с такой искренней надеждой, что мне стало стыдно за свои мысли. - Пожалуйста, Рашель.

Я видела, как за нами наблюдают соседки, их любопытные взгляды были почти осязаемы. Отказать Жаку - значит дать пищу для сплетен на целую неделю.

- Хорошо, Жак, - выдавила я из себя улыбку. - Я пойду.

Он просиял, и на мгновение я почувствовала укол вины. Я дала ему надежду, но мое сердце было далеко от этой площади, оно было на лесной поляне, в плену у незнакомца, которого я должна была бы ненавидеть.

Возвращаясь домой, я крепко сжимала в кармане юбки серебряную запонку, завернутую в платочек. Она казалась холодным, тяжелым камнем. Я согласилась пойти на праздник с Жаком, я сделала шаг в сторону своей обычной жизни. Но почему-то мне казалось, что я просто пытаюсь обмануть судьбу. И что шепот в ивовых ветвях, обещавший новую встречу, был куда сильнее голоса разума и деревенских традиций.

Глава 5. Деликатное поручение. Бастьен

Воздух Версаля после чистого лесного дыхания казался спертым и тяжелым, словно воздух в гробнице. Каждый шаг по натертым до зеркального блеска полам отдавался в голове гулким эхом, напоминая о пустоте моего существования. Я вернулся с охоты, но настоящая дичь ускользнула. Более того, я сам оказался в ловушке, и ключ от нее - маленький кусочек серебра - был в руках крестьянской девушки с глазами цвета ночи.

Мысль о потерянной запонке жгла меня изнутри. Это была не просто неосторожность. Это была катастрофа. В руках врага - а врагов у меня было больше, чем друзей, - этот вензель мог стать оружием. Он мог породить слухи, которые подорвали бы авторитет короны. "Король тайно встречается с простолюдинкой", "У монарха есть тайная жизнь, полная распутства", "Он пренебрегает делами государства ради низменных утех". Герцог Орлеанский, мой вечный соперник, заплатил бы целое состояние за такую пикантную подробность моей жизни. Он бы обернул ее в бархат клеветы и подал бы каждому двору Европы.

Я провел бессонную ночь, расхаживая по своим покоям. Атласные драпировки на окнах казались занавесом в театре абсурда, где я играл главную, но самую несчастную роль. Образ Рашель преследовал меня. Ее гневные, полные презрения слова звучали в ушах громче любого придворного оркестра. «Сытый, праздный дворянин». Она бросила мне в лицо правду, которую никто не осмеливался произнести. И эта правда, как ни странно, не унижала. Она отрезвляла.

Впервые за долгие годы я посмотрел на себя ее глазами. И увидел не всемогущего монарха, а мужчину тридцати одного года, уставшего от лжи, одинокого в толпе, жаждущего чего-то настоящего. И это настоящее носило имя Рашель. Мое наваждение ею переросло в нечто большее. Теперь это была не просто прихоть, а необходимость. Я должен был вернуть не только запонку. Я должен был вернуть ее уважение. Доказать ей - и себе, - что я не тот, кем она меня считает.

На утро я вызвал к себе Анри. Старый камердинер вошел бесшумно, его лицо, как всегда, было непроницаемой маской.

- Сир, вы звали?

- Да, Анри, - я стоял у окна, глядя на безупречные сады Ленотра. - У меня к тебе поручение. Деликатное. Никто, кроме тебя, не должен о нем знать.

- Я слушаю, Ваше Величество.

Я обернулся и посмотрел ему в глаза.

- Несколько дней назад, во время моей… отлучки, я обронил одну вещь. Запонку. Из темного серебра, с моим вензелем. Это случилось в небольшой деревне к северу от Компьенского леса.

Анри даже бровью не повел, но я знал, что он все понял. Он понял и серьезность ситуации, и то, что за этой потерей стоит нечто большее.

- Я хочу, чтобы ты поехал туда, - продолжил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. - Оденься как приказчик или торговец сукном. Расспроси людей в таверне, у церкви. Скажи, что твой господин потерял памятную вещицу и предлагает щедрое вознаграждение нашедшему. Десять луидоров.

Сумма была огромной для крестьян. За такие деньги можно было купить корову или прожить безбедно почти год. Я намеренно назвал ее. Это была проверка. Проверка для Рашель. Если запонка у нее, продаст ли она ее за такое состояние? Отдаст ли чужаку за деньги, которые могут спасти ее больную мать? Часть меня, циничная и испорченная Версалем, была уверена, что продаст. Но другая, та, что проснулась у родника, отчаянно надеялась, что нет.

- А если… нашедший не захочет отдавать ее чужаку? - осторожно спросил Анри.

- Тогда ты опишешь своего "господина". Скажешь, что его зовут Бастьен де Валуа, и он вернется за своей вещью сам, как только позволят дела. И вознаградит лично.

Это был мой главный гамбит. Я давал ей выбор: деньги сейчас или встреча со мной потом. Я ставил на кон все - свою безопасность, свое сердце - на ее порядочность.

- Я все понял, сир, - кивнул Анри. - Я отправлюсь немедля.

Когда он ушел, я почувствовал себя опустошенным. Судьба моя теперь была в руках старика-слуги и упрямой деревенской девушки.

Остаток дня я провел, как в бреду. Я председательствовал на заседании Академии, выслушивая нудный доклад о влиянии римской поэзии на современную драму. Я улыбался маркизе де Помпадур, чей острый ум и еще более острый язык держали в страхе половину двора. Я играл в шахматы с кардиналом де Роганом, поддаваясь ему, чтобы не выдать своего волнения. Все это было лишь декорацией. Настоящая жизнь, настоящая драма разыгрывалась сейчас в маленькой деревне, где мой верный Анри искал ключ к моему будущему.

Вечером, оставшись один, я подошел к огромной карте Франции, висевшей в моем кабинете. Я нашел Компьенский лес и долго водил пальцем по его окрестностям, пытаясь угадать, где именно находится ее деревня, ее дом, ее мир.

Я, Бастьен Орлеанский, король, готовый бросить вызов аристократии и вековым устоям, оказался бессилен перед одной простой девушкой. Я мог послать армии, чтобы завоевать провинцию, но не мог просто приехать и потребовать вернуть то, что принадлежит мне по праву. Потому что на кону было нечто большее, чем серебро и власть. На кону было ее доверие. А завоевать его было сложнее, чем любую крепость.

Глава 6. Испытание золотом. Рашель

Дни тянулись, как густой мед, каждый похож на предыдущий. Я ухаживала за матушкой, чей кашель становился все глубже, работала в огороде до боли в спине и готовилась к празднику летнего солнцестояния с тяжелым сердцем. Мысль о том, что я дала слово Жаку, лежала камнем на душе. Он был добр и честен, он смотрел на меня с такой открытой надеждой, а я… я была лгуньей. Мои мысли принадлежали другому, высокомерному незнакомцу, чей образ я тщетно пыталась изгнать из головы.

Однажды, возвращаясь с рынка, я услышала в нашей единственной таверне "Резвый кабан" необычный гул. Обычно там в это время сидели лишь пара стариков, цедящих дешевое вино. Сегодня же там собралась целая толпа, и все гудели, как растревоженный улей. Любопытство взяло верх, и я заглянула внутрь.

В центре зала, у очага, стоял незнакомец. Он не был похож на наших крестьян или заезжих торговцев. Одет он был просто, но добротно, в камзол из качественного темного сукна. Его осанка была прямой, а взгляд спокойных серых глаз - внимательным и умным. Он не был аристократом, как Бастьен, но и простым человеком его было не назвать. Скорее, управляющий или доверенное лицо какого-то важного господина.

- …и мой господин предлагает щедрое вознаграждение, - говорил он ровным, хорошо поставленным голосом, перекрывая шум. - Десять золотых луидоров тому, кто вернет ему утерянную вещь.

При этих словах по таверне пронесся вздох изумления. Десять луидоров! За эти деньги можно было купить небольшой дом! Даже мэтр Дюбуа, хозяин таверны, вытер руки о фартук и подался вперед, не скрывая алчного блеска в глазах.

- А что за вещь-то такая, мсье? - выкрикнул кто-то из толпы.

- Серебряная запонка, - ответил незнакомец. - С выгравированной на ней лилией и буквой "Б". Мой господин очень дорожит ею как памятью.

Мое сердце рухнуло куда-то в пятки, и в ушах зазвенело. Его запонка. Он ищет ее. И он предлагает за нее целое состояние.

Мысли в моей голове закружились в бешеном хороводе. Десять луидоров. Я представила себе лучшего лекаря из города у постели матушки. Представила теплую шаль для нее на зиму, мясо на столе, новую крышу для нашего ветхого дома. Спасение. Оно было так близко, лежало в моем ларце, холодное и серебряное. Мне нужно было лишь выйти вперед, протянуть руку и сказать: "Она у меня". Это было бы правильно. Это было бы разумно.

Но я не могла.

Я видела перед собой его лицо. Глаза цвета старого золота. "Мы еще увидимся, Рашель Гренье". Это было обещание. А если я возьму деньги, что тогда? Я стану в его глазах такой же, как и все. Продажной. Алчной. Той, что готова променять тайну и честь на звон монет. Презрение, которое я увидела бы в его взгляде, было бы страшнее любой нищеты. Нет. Я не могла.

Я выскользнула из таверны, пока никто не обратил на меня внимания, и спряталась за углом, пытаясь унять дрожь. Я должна была поговорить с этим человеком, но не на глазах у всей деревни. Я дождалась, когда он выйдет. Он недолго осматривался на площади, словно ожидая чего-то, а затем направился к своей лошади, привязанной у коновязи.

- Мсье! - окликнула я его, шагнув из-за угла.

Он обернулся. Его лицо осталось совершенно спокойным, но взгляд стал острее.

- Мадемуазель?

- Я слышала, что вы ищете, - сказала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. - Я хочу задать вам один вопрос. Почему ваш господин не приехал сам?

Он на мгновение задумался, оценивая меня.

- У моего господина неотложные дела, которые держат его в столице. Но эта вещь, как я уже сказал, очень ему дорога.

- Она дорога ему настолько, что он готов заплатить за нее десять луидоров? - я смотрела ему прямо в глаза. Я должна была понять. Это просто вещь? Или это нечто большее?

- Мой господин щедр, - уклончиво ответил он.

Я сделала глубокий вдох. Решение было принято.

- Передайте вашему господину… - я понизила голос до шепота, - …что его собственность в сохранности. И она не продается.

Серые глаза незнакомца чуть расширились от удивления. Он явно не ожидал такого ответа.

- Но, мадемуазель, вознаграждение…

- Мне не нужно его вознаграждение, - отрезала я. Моя крестьянская гордость, которую он когда-то уязвил, теперь стала моей броней. - Передайте ему, что я не воровка и не торговка. Если вещь ему так дорога, пусть заберет ее сам. Как и обещал.

Я развернулась, чтобы уйти, но его голос остановил меня.

- Мой господин велел мне сказать, - произнес он медленно, словно цитируя, - если нашедший окажется человеком чести и откажется от денег… Что его зовут Бастьен де Валуа. И он вернется за своей вещью сам, как только позволят дела. И вознаградит нашедшего лично.

Я замерла, не оборачиваясь. Он знал. Он предвидел, что я могу отказаться. Он играл со мной, проверял меня. И я, сама того не ведая, прошла его испытание. От этой мысли по телу пробежали мурашки - смесь негодования и странного, пьянящего триумфа.

Не сказав больше ни слова, я пошла прочь, чувствуя на спине его внимательный взгляд. Я не знала, кем был этот Бастьен де Валуа на самом деле. Но я знала одно: наша история еще не окончена. И следующая встреча будет совсем другой. Я верну ему его запонку, но я заставлю его посмотреть на меня не как на деревенскую простушку, а как на равную.

Глава 7. Рубиновый свет в хрустале. Бастьен

Ожидание было пыткой. Два дня, пока Анри был в отъезде, я существовал, а не жил. Я проводил советы, принимал послов, даже улыбался на балу у герцогини де Полиньяк, но все это было лишь игрой теней на стене. Моя реальность сузилась до одной точки на карте, до одной мысли: что ответит она? Каждое мгновение я представлял себе худшее: она взяла деньги и посмеялась над наивным господином; она испугалась и выбросила запонку в реку; она рассказала все деревенскому кюре, и теперь весть о моем инкогнито ползет к Парижу, как змея.

Когда Анри наконец вернулся и вошел в мой кабинет, я едва сумел сохранить внешнее спокойствие. Я стоял спиной к нему, разглядывая бюст Цезаря, и лишь побелевшие костяшки пальцев, сжимавших край стола, выдавали мое напряжение.

- Говори, - приказал я, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо и чуждо.

- Я сделал все, как вы велели, сир, - начал Анри своим ровным, бесстрастным тоном. - Объявил о пропаже и вознаграждении в местной таверне. Интерес был велик, но никто не вышел вперед.

Я медленно обернулся. Мое сердце замерло. Значит, запонка утеряна навсегда.

- Однако, - продолжил Анри, и я впился в него взглядом, - когда я собирался уезжать, ко мне подошла молодая особа. Рашель Гренье.

Имя, произнесенное в этих стенах, прозвучало как выстрел. Я сделал шаг к нему.

- И? Она взяла деньги?

- Нет, Ваше Величество. Она отказалась.

Слова Анри обрушились на меня, как лавина. Не может быть. В мире, где за горсть золота брат предает брата, а жена - мужа, где я сам покупал верность и молчание, она, нищая крестьянка с больной матерью, отказалась от целого состояния.

- Что она сказала? - прошептал я. - Говори дословно.

- Она сказала: "Передайте вашему господину, что его собственность в сохранности. И она не продается". А затем добавила: "Если вещь ему так дорога, пусть заберет ее сам. Как и обещал"

Я закрыл глаза. Я слышал ее голос в словах Анри - гордый, несгибаемый, полный тихого достоинства. Она не просто отказалась от денег. Она бросила мне вызов. Она напомнила о моем обещании. Она поставила свою честь выше своего благополучия. В этот миг мое наваждение ею, моя страсть, мое любопытство - все это переплавилось в нечто иное, более глубокое и опасное. В уважение.

- Я передал ей вторую часть вашего сообщения, сир, - закончил Анри. - О том, что мсье де Валуа вернется лично. Она ничего не ответила, но я уверен, она поняла. Поняла, что это было испытание.

Я открыл глаза. Все сомнения, вся моя версальская желчь и цинизм отступили. Осталась лишь одна ослепительная ясность.

- Ее мать… она действительно больна? - спросил я, мой голос был уже твердым.

- Да, сир. В деревне говорят, у нее чахотка. Без хорошего лекаря и ухода она долго не протянет. Тем поразительнее был ее поступок.

Поразительнее. Это было не то слово. Ее поступок был… невозможен. Он рушил все мои представления о человеческой природе. Она пожертвовала шансом на спасение матери ради… чего? Ради своей гордости? Или ради веры в меня, в того незнакомца, которого она видела всего дважды в жизни?

Я подошел к столу и налил себе бокал вина, но не выпил, а лишь смотрел на рубиновую игру света в хрустале. Моя игра зашла слишком далеко. Я хотел лишь развлечься, сбежать от скуки, но нашел то, что не искал - подлинность. И эта подлинность требовала от меня ответного шага.

- Анри, - сказал я, ставя бокал. Решение пришло мгновенно, ясное и неоспоримое. - Ты снова поедешь. Но не один.

- Сир?

- Найди в Париже лучшего лекаря. Не придворного болтуна, а настоящего целителя. Мсье Луи или кого-то вроде него. Объясни ему, что его услуги потребуются для одного знатного господина в загородном поместье. Заплати ему столько, чтобы он молчал и задавал как можно меньше вопросов. Завтра на рассвете вы выедете из Парижа.

Анри смотрел на меня, и впервые за долгие годы службы я увидел в его глазах не только преданность, но и теплое одобрение.

- И еще, Анри. Возьми с собой несколько тюков лучшего лионского шелка, теплой шерсти и… да, привези из королевских оранжерей корзину апельсинов.

Я не собирался больше играть в Бастьена де Валуа. Я собирался использовать свою власть - не для того, чтобы повелевать, а для того, чтобы спасти. Я не мог вернуть ей здоровье матери одним лишь своим желанием, но я мог дать ей шанс. Это будет мой ответ на ее вызов. Не золото, а забота. Не снисхождение, а участие.

Мое наваждение носило имя Рашель. И я собирался погрузиться в него с головой, рискуя всем: короной, репутацией, душевным покоем. Потому что впервые за многие годы я почувствовал, что мой королевский выбор - это не только о власти над Францией, но и о власти над собственной судьбой. А моя судьба теперь была неразрывно связана с упрямой девушкой, чья честь оказалась дороже королевского золота.

Глава 8. Апельсины и горечь. Рашель

Праздник летнего солнцестояния, Фете де ла Сен-Жан, приближался, как неотвратимая гроза. Вся деревня готовилась к нему: девушки плели венки из полевых цветов, парни собирали хворост для огромного костра, который должны были зажечь на главной площади. Воздух был пропитан запахом трав, смешанным с предвкушением веселья. Все, казалось, радовались, и только мое сердце было полно смуты. Я дала слово Жаку, и теперь должна была провести этот вечер с ним, улыбаться его незамысловатым шуткам и, возможно, позволить ему взять меня за руку во время танцев. От одной этой мысли мне становилось тоскливо.

В день праздника матушке стало хуже. Ее кашель разрывал грудь, а на щеках горел лихорадочный румянец. Я сидела у ее постели, обтирая ей лоб прохладной тряпицей, и чувствовала, как во мне закипает глухое отчаяние. Мой отказ от десяти луидоров, который еще вчера казался мне актом гордости и чести, сегодня выглядел как непростительная глупость. Что толку в моей гордости, если я не могу купить для матери даже самого простого лекарства?

Вечером, когда солнце начало клониться к закату, в нашу дверь постучали. Я решила, что это Жак, и сердце мое упало. Я совсем не была готова к веселью. С тяжелым вздохом я открыла дверь и замерла.

На пороге стоял не Жак. Там стоял тот самый незнакомец, посланник Бастьена де Валуа, с непроницаемым лицом и спокойными серыми глазами. А за его спиной я увидела крытую повозку и еще одного человека - пожилого, в строгом черном костюме, с умным и внимательным лицом.

- Мадемуазель Гренье, - произнес посланник ровным тоном. - Мой господин, мсье де Валуа, узнал о болезни вашей матушки. Он просил меня сопроводить к вам мсье Луи, лекаря из Парижа.

Я смотрела на них, не в силах вымолвить ни слова. Лекарь. Из Парижа. Это было так же невероятно, как если бы с неба посыпались золотые монеты. Мой разум отказывался это принять. Зачем? Зачем ему это?

- Я… я не понимаю, - пролепетала я. - Мы не можем заплатить…

- О плате не беспокойтесь, - мягко, но властно прервал меня лекарь, делая шаг вперед. - Позвольте мне осмотреть больную. Время дорого.

Я отступила, пропуская их в нашу убогую комнатку. Мсье Луи подошел к постели матушки, его движения были уверенными и спокойными. Он начал задавать вопросы, слушать ее дыхание, осматривать ее. А я стояла, как вкопанная, глядя на второго гостя. Он, не говоря ни слова, вышел и вернулся с двумя тяжелыми тюками и большой корзиной.

- Это также от мсье де Валуа, - сказал он, ставя свою ношу на пол.

Я развязала один из тюков. Мои пальцы коснулись чего-то невероятно гладкого и прохладного. Шелк. Настоящий лионский шелк цвета васильков. В другом тюке была тончайшая шерсть, мягкая, как пух. А в корзине, источая дивный, незнакомый аромат, лежали апельсины - плоды, которые я видела лишь на картинках в церковной книге.

Слезы застилали мне глаза. Это было слишком. Слишком щедро. Слишком… унизительно. Он не дал мне денег, нет. Он дал мне милостыню. Роскошную, дорогую, но все же милостыню. Он словно говорил: "Я знаю, что ты бедна и горда, так вот, я все равно куплю твое благорасположение, но сделаю это красиво". Гнев, горячий и горький, поднялся во мне, вытесняя первую растерянность.