Час сверчка

Никита Климов

Час сверчка

Счастливые часов не наблюдают.

А. С. Грибоедов. «Горе от ума»

Глава первая

Семнадцать остановленных часов

Санкт-Петербург, ноябрь 1786 года

Генрих Бреннер не любил русских купцов.

Он прожил в Петербурге двадцать два года, и за эти двадцать два года русские купцы приходили к нему в мастерскую на Миллионной улице раз сто, не меньше. Приходили в собольих шубах до пят, в сапогах, от которых на вощёном полу оставались грязные лужи, с бородами, пахнущими луком и квасом. Тыкали толстыми пальцами в часы на полках, спрашивали цену, ахали, торговались так, будто покупали на рынке мешок овса, — и уходили, ничего не купив. А если покупали, то самые безвкусные: с золочёными амурами, с лирами, с хрустальными подвесками, похожие не на часы, а на торт к именинам.

Сам Бреннер делал другие часы. Строгие, точные, честные. Он учился в Нюрнберге у старого мастера Кесслера, который бил его линейкой по пальцам за каждый лишний завиток. «Часы, Генрих, — говорил Кесслер, — это не украшение. Это совесть, которая висит на стене. Совесть не нуждается в амурах». Бреннер запомнил это на всю жизнь. В Петербург его выписал граф Брюс — чинить часы в Летнем дворце, — и он остался, потому что здесь платили втрое больше, чем в Нюрнберге, и потому что здесь, как ни странно, ценили совесть. Императрица заказала у него астрономические часы для Эрмитажа. Князь Потёмкин — дорожный хронометр, который ездил с ним в Новороссию. Сам великий князь Павел Петрович — механического солдатика, который маршировал по столу и отдавал честь.

А потом Бреннер начал делать птиц.

Это вышло случайно. Пять лет назад к нему принесли сломанную табакерку из Женевы — с крошечной птичкой, которая выскакивала из-под крышки, махала крыльями и пищала. Хозяин просил починить. Бреннер разобрал табакерку, долго смотрел на механизм — мехи из козьей кожи размером с ноготь, поршень, крошечный свисток с подвижным штоком, кулачки, которые двигали клювом и хвостом, — и почувствовал то, чего не чувствовал с юности. Восторг. Чистый, детский восторг перед тем, что человеческие руки могут заставить металл петь.

Он починил табакерку. А потом сделал свою. Потом ещё одну. Его птицы были лучше швейцарских: они не пищали, а пели. Настоящие мелодии, по восемь, по шестнадцать тактов, — на валике со стальными штифтами, который поворачивался и нажимал на рычажки, а рычажки двигали шток в свистке, меняя высоту звука. Бреннер сам придумал, как сделать, чтобы птица брала полутона. Никто в Европе этого не умел. В Петербурге о его птицах заговорили. Их заказывали в подарок невестам и любовницам, послам и генералам. За одну птицу платили как за деревню.

И вот теперь — купец.

* * *