Ведунья. Книга вторая. Та, что ждала под колодцем

Она подошла ко мне. Так близко, что я могла коснуться её. Рукой. Пальцами. Сердцем. Но не коснулась. Не могла. Не смела.

— Ты думаешь, что закрыла дверь скита? Ты думаешь, что освободила Ивана? Ты думаешь, что простила прабабку? Ты думаешь, что всё закончилось?

— Да.

— Нет. — Она улыбнулась. Тихо. Страшно. Как будто ждала этого. Сто лет ждала. — Ты закрыла дверь. Но дверь — это не скит. Дверь — это ты. И пока ты не откроешь меня — тьма будет возвращаться. Снова. И снова. Потому что тьма живёт там, где есть забытое имя. А моё имя ты забыла. Давно. Очень давно. Когда тебе было пять.

— Как тебя зовут?

Она посмотрела на меня. Долго. Молча. И в её глазах было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Не ненависть. Не злоба. Не тьма.

Одиночество.

— Ты не помнишь. Ты никогда не помнила. Ты думала, что ты одна. Что ты последняя. Что ты хранительница. Но хранительниц было две. Ты и я. Бабушка выбрала тебя. Потому что ты была сильнее. Потому что ты была светлее. Потому что ты могла жить. А я осталась здесь. В темноте. В воде. В колодце. Чтобы держать то, что не могла держать ты.

Она замолчала. Сглотнула. И сказала:

— Меня зовут Аграфена. Как ту, что сгорела в ските. Как ту, что выжила. Как ту, что ждала сто лет. Только я — не она. Я — та, что осталась. Та, что ждала под колодцем. Та, чьё имя вычеркнули из рода.

Я стояла. Смотрела на неё. И в этот момент я поняла: она не лжёт. Она говорит правду. Ту правду, которую я не хотела слышать.

А потом одна пуговица выпала из моего кармана. Сама. Без причины. Покатилась по полу. Медленно. Тихо. И остановилась у её ног.

Аграфена наклонилась. Подняла её. Посмотрела. Долго. Молча. И сказала:

— Это моя.

Я не ответила. Потому что не знала, что сказать. Потому что пуговицы были бабушкины. Потому что их было двенадцать. Потому что одна из них только что оказалась у неё в руке.

Аграфена улыбнулась. Тихо. Грустно. И положила пуговицу в карман. Свой. Не мой.

— Что тебе нужно? — спросила я.

— Прощение. Твоё прощение. Твоё и Артёма. Всех. Потому что я не могу уйти. Пока вы не отпустите меня. Пока вы не простите меня. За то, что я сделала. За то, что я сделаю. За то, что я есть.

— Я не могу тебя простить.

— Тогда я заберу Артёма. И ты будешь жить с этим. Всегда.

Она шагнула к двери. И в этот момент я поняла: у меня нет выбора.

— Стой. Я прощу тебя.

Она обернулась. Посмотрела на меня. Долго. Молча. Так долго, что я услышала, как где-то в лесу кричит птица. Как капает воск. Как бьётся моё сердце.

— Простишь?

— Прощу. Но не сейчас. Потом. Когда пойму, что ты такое.

Она засмеялась. Тихо. Страшно. Смеялись стены. Смеялся лес. Смеялась тьма.

— Хорошо. Я подожду. Я умею ждать. Я ждала сто лет. Подожду ещё.

Она исчезла. Растворилась в темноте. Её никогда не было. Она была сном. Тенью. Памятью.

А я осталась стоять. С запиской в руке. С иконой в другой. Лампадка горела на столе. Чугунок стоял в печи. Огонь жил. Род жил. И я — вместе с ним.

Я не помнила, как села на пол. Как прижалась спиной к холодной ножке стола. Как закрыла глаза. Помнила только тишину. Густую. Живую. Кто-то затаился и смотрел.

В доме пахло воском и полынью. Свечи горели ровно. Воск капал на стол — медленно, тягуче, как кровь. Я смотрела на него и думала: «Я могла бы умереть здесь. Прямо сейчас. И никто бы не узнал».

Но я не умерла. Я сидела. Дышала. Смотрела на икону. И ждала. Чего? Я не знала. Может, бабушку. Может, Артёма. Может, её.

Я достала из рюкзака пуговицы. Двенадцать штук. Костяные. Старые. Я держала их в ладони, и они были тёплыми. Кто-то только что держал их в руках. Кто-то только что их отпустил.

— Бабушка. Ты здесь?

Тишина. Только дождь. Только воск. Только лес.

— Я знаю, что ты здесь. Покажись.

И в этот момент свечи снова вспыхнули. Ярко. Тепло. Живо. И из дыма вышла она. Старая. Седая. С яблоком в руке.

— Ты его видела.

Не спросила. Сказала. Знала. Ждала. Боялась.

— Видела.

— И он сказал, что он твой брат.

— Сказал.

— Это правда.

Я замерла. Пуговицы в моей ладони стали холодными. Как лёд. Как вода в колодце. Как тьма.

— Что?

— У тебя был брат. Он родился за год до тебя. В том самом ските. В ту самую ночь. Когда всё началось.

— Почему никто не говорил?

— Потому что я запретила. Я сказала: «Пусть Ирина живёт нормально. Пусть не знает. Пусть не помнит». И все согласились. Мать. Отец. Тётя Шура. Мы все согласились.

— Почему?

— Потому что он был не такой. Он родился с тьмой в глазах. С голосами в голове. С холодом в руках. Я сказала: «Он не выживет. Он уже мёртв. Пусть Ирина не знает». И мы согласились. Мы все согласились.

— А он? Он выжил?

— Выжил. Но не так, как мы. Он остался в ските. В стенах. В воде. В дереве. Как она. Как Аграфена. Как все они.

— Что ему нужно?

— Прощение. Он хочет, чтобы ты простила его. За то, что он сделал. За то, что он сделает. За то, что он есть.

— Я не могу его простить.

— Тогда он заберёт Артёма. И тьма вернётся. Навсегда.

Я посмотрела на неё. И в этот момент я поняла: бабушка боится. Не тьмы. Не «его». А правды. Потому что правда могла оказаться хуже тьмы.