Мой нейрохирург. Микромир

В приемной главного врача Центра стоял тяжелый дух корвалола и табака. За массивной дубовой дверью кабинета звенели разъяренные телефонные выкрики.

— Родион Сергеевич никого не принимает! — секретарь грудью заслонила проход. — Там министерство на проводе, комиссия Черкасова требует немедленного отстранения бригады!

— Мы не на допрос пришли, — я решительно отвела край кожаной папки на ее столе и нажала на латунную ручку. — Мы пришли оформить победу.

Артём распахнул дверь, пропуская меня вперед.

Главврач Родион Свиридов с багровым лицом сжимал телефонную трубку, вытирая лысину шелковым платком. Увидев нас, он с грохотом швырнул трубку на рычаг:

— Вы с ума сошли?! Черкасов накатал донос в Росздравнадзор и Генеральную прокуратуру! Незаконный эксперимент, нелицензированные датчики на открытом мозге, прямая угроза жизни пациентки! От меня требуют отстранить Лугового от заведования и опечатать лабораторию до созыва дисциплинарной комиссии!

— Успокойтесь, Родион Сергеевич, — я подошла к столу и выложила перед ним три пластиковых файла. — Первый документ — Евразийский патент на изобретение способа интраоперационного картирования речи при бодрствующей краниотомии. Второй — заключение Комитета по биоэтике при Российской академии наук. Третий — выписка из реанимации и сегодняшняя видеозапись: скрипачка Вересова на следующее утро после резекции говорит без запинок и держит смычок. Пусть Черкасов покажет хоть одного пациента после своего гамма-ножа с сохранным слухом и речью при таком объеме глиомы.

Свиридов растерянно моргнул, разглядывая гербовые печати.

В этот момент аппарат селекторной связи на стене затрещал, и в кабинете раздался скрипучий, самоуверенный голос Черкасова:

— Свиридов! Ты подписал приказ об отстранении авантюристов? Не вздумай юлить, иначе министерство перекроет Центру финансирование по высокотехнологичной помощи!

Артём подошел к селектору, нажал клавишу ответа и произнес убийственно ровным баритоном:

— Всеволод Борисович, девочка в полном сознании. Речь и движения сохранены. А копия вашего вчерашнего выступления на консилиуме передана ее отцу — чрезвычайному посланнику МИД. Хотите продолжить разговор в присутствии министра здравоохранения?

В динамике повисла звенящая, мертвая тишина. Через секунду раздались частые гудки отбоя.

Свиридов тяжело осел в кресло:

— Но бумага... представление Черкасова зарегистрировано во входящих. По регламенту я обязан дать ход служебной проверке...

Я взяла со стола рабочую копию доноса Черкасова — зарегистрированный оригинал остался в папке Свиридова, — подошла к стоящему в углу кабинета промышленному шредеру и опустила лист в приемную щель.

Стальные ножи с глухим урчанием превратили чиновничью кляузу в мелкую бумажную лапшу.

— Проверка получит наши документы, а не головы, Родион Сергеевич, — спокойно сказала я. — И будет отчетная статья в «Вопросах нейрохирургии». А Центр получит всероссийский статус флагмана инноваций.

Свиридов шумно выдохнул, плечи его расслабились.

— Что вам нужно? — спросил он уже совсем другим тоном.

Артём положил перед ним заранее отпечатанное распоряжение:

— Мое заявление об уходе отзываю. А шестой этаж клинического корпуса пустует после ремонта. Мы забираем его под Лабораторию функциональной нейрофизиологии и картирования мозга. Руководитель — доцент Воронова. Подписывай, Родион.

Свиридов не колеблясь придвинул чернильницу и размашисто поставил гербовую резолюцию.

Через десять минут мы поднялись на шестой этаж. Огромный зал с полукруглым панорамным эркером пах свежей краской и солнцем. Внизу серебрилась лента Москвы-реки, а над старыми деревьями сияли золотые маковки Новодевичьего монастыря.

— Здесь мы поставим вычислительный кластер трактографии, — сказала я, глядя в окно. Эхо разносило мой голос по пустому залу. — Протянем оптоволокно прямо из операционной номер один.

Артём встал рядом со мной. Его плечо касалось моего, теплое и надежное:

— Это твое царство, Мира. Ты отвоевала его у всей этой своры.

Глава 4

В среду в час дня малая аудитория кафедры была забита до отказа. В амфитеатре сидели ординаторы, аспиранты и двое доцентов, привыкших смотреть на любую молодежную инициативу сквозь призму сарказма. Во втором ряду у окна сидела Лариса Черкасова — дочь академика. Она не поднимала глаз от раскрытого ноутбука, отгородившись от мира глухой стеной отчуждения.

Едва я подошла к интерактивному экрану, в приоткрытую дверь робко постучали.

На пороге стоял мальчик лет двенадцати в школьном форменном пиджаке, с чехлом скрипки-половинки за спиной. В руках он бережно держал плетеную корзинку, источавшую умопомрачительный аромат печеных яблок, ванили и корицы.

— Простите, пожалуйста... — мальчик покраснел до корней волос. — Вы доктор Мирослава?

— Да, дружок, — я спустилась со ступеней кафедры. — Ты к кому?

— Я Миша, ученик Полины Андреевны Вересовой, — он протянул мне корзинку, накрытую вышитым полотенцем. — Нам в музыкальной школе сказали, что вы спасли ее руки. Мы с мамой испекли шарлотку для вас и доктора Лугового. Спасибо вам большое! Полина Андреевна обещала прийти на наш академический концерт!

В аудитории пронесся тихий, теплый вздох. Ординаторы заулыбались. Я поблагодарила смущенного Мишу, проводила его до выхода и торжественно водрузила еще горячую корзину на край лекторского стола:

— Вот ради этого мы сутками не выходим из операционных, коллеги. А теперь перейдем к электрофизиологии.

Я включила проектор, выводя на экран синхронизированные графики кортикальной стимуляции и спектрограммы вейвлет-анализа.

— Подумаешь, заминка в слове, — ядовито бросил с заднего ряда старший ординатор Костин, протеже Черкасова. — Пациентка три часа лежала с открытой головой. Обычная усталость, функциональный ступор. Вы выдаете банальную астению за картирование зоны Брока!

— Взгляните на четырнадцатый канал, доктор Костин, — холодно парировала я, увеличивая временную шкалу. — Ровно через двенадцать миллисекунд после подачи импульса силой два с половиной миллиампера мы видим фазовый срыв тета-ритма и падение когерентности на девяносто четыре процента в поле сорок четыре по Бродману. Никакая психогенная усталость не дает локального фазового блока в изолированном цитоархитектоническом поле. Это чистая электродинамика функционального выключения.

Костин поперхнулся и уткнулся в планшет. В зале поднялся лес рук.

И тут с места поднялась Лариса Черкасова. Ее бледное лицо было напряжено:

— В монографии моего отца доказано, что тензор диффузии принципиально не способен разделить перекрещивающиеся волокна в зоне перифокального отека! Ошибка интерполяции там составляет не менее четырех миллиметров. Ваш метод — рулетка!

В аудитории повисла напряженная тишина. Все ждали скандала.

Я не стала спорить. Я просто взяла маркер и протянула его девушке:

— Ваш отец пользовался классическим гауссовым тензором первого порядка, Лариса Всеволодовна. Вы математик по первому образованию. Выйдите к доске. Напишите уравнение сферической деконволюции высокой угловой разрешающей способности. Разве оно не снимает неопределенность пересечений?

Лариса замерла. Она медленно вышла к доске, взяла маркер и начала торопливо выводить ряды сферических гармоник. Но на третьей строчке ее рука дрогнула. Она остановилась перед интегралом, посмотрела на написанные строки и медленно обернулась ко мне. Я указала маркером на пропущенную поправку Тихонова — ту самую, без которой модель ее отца объявляла картирование невозможным.

— Вы же видите это, Лариса, — тихо сказала я, подойдя к ней вплотную. — Физику нельзя подделать под номенклатурную монографию.

В глазах Ларисы блеснули слезы потрясения. Она опустила маркер:

— Отец... он знал это. Но запрещал мне пересчитывать матрицы. Доктор Воронова... Я написала фильтр на прошлой неделе. Вот.

Она достала из кармана серебристую флешку и положила мне на ладонь:

— Здесь код очистки краевых шумов. Возьмите его для вашей лаборатории.

— Черкасова, ты с ума сошла?! — взвился с места Костин. — Отец вышвырнет тебя из аспирантуры!

— Замолчите, Костин, — отрезала я, повысив голос. — Доктор Черкасова только что продемонстрировала математический класс, до которого вам расти годами. С сегодняшнего дня Лариса приглашена в нашу группу на должность ведущего нейроматематика. А теперь — перерыв.

Я достала стерильный скальпель, нарезала пышную шарлотку на двадцать порций и разложила по салфеткам. Молодые хирурги с аппетитом разбирали яблочный пирог, обступив нас с Ларисой плотным кольцом. Стена вражды треснула навсегда.

* * *

Была полночь с четверга на пятницу. В пустой ординаторской горел лишь экран негатоскопа, на котором висели контрольные томограммы Полины Вересовой — чистая полость резекции, идеальный отек, никаких следов ишемии.

За окном хлестал холодный осенний ливень.

Я сидела над столом, пытаясь дописать отчет, но внезапная острая боль в шее заставила меня замереть. Мышцы трапеции и основания черепа после пятичасового неподвижного бдения у стойки свело жестоким, каменным спазмом. От затылка к правому глазу пульсировала тупая, тошнотворная жилка.