Ловушка для убийцы

— Я не могу не лезть, — тихо сказал я. — Если я сейчас отступлю, я перестану себя уважать.

Он помолчал, будто пытался подобрать слова, которые могли бы меня остановить. Но слов не нашлось.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Но будь осторожен. И держи меня в курсе. Если что‑то случится — хоть сообщение скинь.

Я положил трубку, на секунду замер, чувствуя, как дрожь, которую я сдерживал, наконец прорывается сквозь кожу. Потом резко встал, схватил блокнот, ручку, сунул в карман диктофон. На обложке блокнота я наскоро набросал список вопросов: «Про письма. Про звонки. Про то, куда он ходил в последние дни». И добавил внизу: «Спросить про пометку “Этого не было”».

Выходя, я на секунду задержался у двери, провёл пальцами по царапинам у замка. Металл был холодным, шершавым — будто кто‑то давил на инструмент, не жалея сил. «Они были здесь, — подумал я. — И могут вернуться».

До прокуратуры я добрался быстро, будто город сам подталкивал меня вперёд, а светофоры нарочно загорались зелёным. В здании пахло старой бумагой, дешёвым кофе и напряжением — тем особенным, которое висит в воздухе, когда все знают, что случилось что‑то плохое, но вслух об этом не говорят.

Коридор тянулся вперёд серой лентой, двери кабинетов казались одинаковыми, как ячейки в улье. В приёмной было тихо, только изредка раздавались шаги охранников — тяжёлые и размеренные, будто они охраняли не здание, а чью‑то тщательно спрятанную тайну.

У кабинета прокурора дверь была закрыта, а рядом — стол помощницы, заваленный папками так, что казалось, будто бумаги пытаются сбежать. За столом сидела Анна, молодая женщина с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд, а может, просто боялась закрыть глаза.

Я подошёл, стараясь держаться спокойно, но внутри всё сжималось от напряжения.

— Анна, — тихо сказал я, наклоняясь к столу. — Я знаю, что вы не хотите ни с кем говорить. Но мне нужно всего несколько минут.

Она подняла на меня глаза, в них была не просто усталость — в них был страх.

— Вы журналист, — прошептала она, не спрашивая, а констатируя, как приговор. — Вам нельзя здесь быть.

— Мне не нужна статья, — ответил я. — Мне нужна правда. Прокурор пропал. И я думаю, это связано с делом Кузнецова.

Она сжала губы, пальцы нервно теребили край папки. Потом, будто решившись, оглянулась на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто‑то.

— Он был напуган, — сказала она тихо, почти шёпотом. — В последние дни он почти не выходил из кабинета. И всё время проверял, не следит ли кто‑то за ним.

— Что его пугало? — спросил я, наклоняясь ближе.

— Письмо, — выдохнула она. — Он получил его два дня назад. Сказал, что это конец. И ушёл, даже пальто не взял.

Она потянулась к ящику стола, дрожащими руками достала конверт, положила его на стол, но не отдала — будто боялась, что, выпустив его из рук, потеряет последнюю ниточку контроля.

— Здесь копия страницы из дела Кузнецова, — прошептала она. — С пометкой красным. Он сказал, что это самое важное.

Я посмотрел на бумагу. На ксерокопии страницы была яркая красная надпись: «Этого не было». Три простых слова, но от них по спине пробежал ледяной холод.

«Этого не было, — пронеслось в голове. — Значит, кто‑то вычеркнул из дела вещественное доказательство. Или его вообще никогда не существовало».

В этот момент из коридора вышел начальник отдела — высокий, грузный мужчина с лицом, будто высеченным из камня. Он остановился, посмотрел на конверт в руках Анны, потом на меня, и его взгляд стал тяжёлым, как молот.

— Что здесь происходит? — рявкнул он, голос эхом прокатился по приёмной. — Вы кто такой? И почему у вас в руках документы?

— Я журналист, — спокойно ответил я, хотя внутри всё дрожало. — Пытаюсь понять, куда пропал прокурор.

— Вы здесь никто, — отрезал он, подходя ближе. — Немедленно положите это на место.

Анна быстро схватила конверт, спрятала его в ящик, щёлкнула замком. Её пальцы дрожали, и этот щелчок прозвучал как выстрел.

Я медленно кивнул ей, стараясь взглядом передать: «Я вернусь». Потом повернулся и пошёл к выходу, чувствуя на себе тяжёлый взгляд начальника отдела.

На улице воздух был влажным, пахло мокрым асфальтом и приближающимся дождём. Капли уже оседали на воротнике, холодные и настойчивые, будто пытались остудить мой пыл. Я достал блокнот, перечитал фразу «Этого не было» и почувствовал, как внутри зреет холодная решимость. «Если доказательство вычеркнули из дела, — подумал я, — значит, оно где‑то есть. Или где‑то остался его след».

Я достал телефон, набрал номер старого знакомого из ЖКХ. Он долго не брал трубку, потом ответил сонным голосом.

— Слушай, — быстро сказал я. — Мне нужно попасть в квартиру прокурора. Официально нельзя, но мне нужно проверить одну вещь. Под предлогом труб, вентиляции — что угодно.

Он помолчал, потом вздохнул.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он. — Это не шутки.

— Понимаю, — ответил я. — Но у меня нет выбора.

Через час он перезвонил: «Всё готово. Я договорился, что бригада будет проверять трубы. Но я не пойду с тобой. Я не хочу знать, что ты там ищешь».

Квартира прокурора была тихой, слишком тихой, будто сама боялась нарушить эту тишину. Полумрак ложился на мебель серыми тенями, в воздухе витал запах пыли и чего‑то неуловимо чужого. На столе лежала раскрытая папка с делом Кузнецова — страницы были разбросаны, как будто кто‑то лихорадочно искал что‑то и не нашёл. Рядом — несколько смятых листков с неразборчивыми заметками, карандаш валялся на полу, будто его бросили в спешке.

Знакомый из ЖКХ стоял в дверях, держа в руках папку с документами, и выглядел так, будто хотел оказаться где угодно, только не здесь.

— Вот, — буркнул он, указывая на дверь. — Бригада уже «проверила» трубы. У тебя полчаса, не больше. Но я внутрь не пойду. Не хочу знать, что ты ищешь.

— Спасибо, — коротко сказал я.

— Не благодари, — бросил он, выходя. — Просто не попадись.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и тишина в квартире стала почти осязаемой. Я остался один, и каждый звук — скрип пола, тиканье часов в соседней комнате — казался мне чьим‑то дыханием.

Я начал быстро, но осторожно осматривать комнату. В ящиках стола — обычные бумаги, счета, старые письма. Ничего, что могло бы объяснить исчезновение. Но в нижнем ящике, под стопкой папок, я нашёл небольшой блокнот — старый, потрёпанный, с пожелтевшими страницами. На одной из страниц была схема: имена судьи, прокурора, Кузнецова, соединённые линиями, и рядом — инициалы «К.М.», обведённые красным кружком. Под ними — дата, совпадающая с днём смерти судьи, и короткая фраза: «Он знал. Теперь он тоже в опасности».

Я замер, глядя на эти слова. «Он знал, — повторил я про себя. — Кто знал? Кузнецов? Прокурор? Или кто‑то третий?»

Пальцы сами потянулись к телефону, я быстро сфотографировал страницу, стараясь не шуметь. Экран вспыхнул, и на секунду комната осветилась, будто сама хотела, чтобы эту тайну увидели.

И в этот момент я услышал тихий щелчок за дверью — будто кто‑то осторожно повернул ручку. Я резко обернулся, сердце колотилось где‑то в горле. Коридор был пуст, только тень лежала на полу, неподвижная и зловещая.

«Я здесь не один, — пронеслось в голове. — Или кто‑то вот‑вот войдёт».

Я быстро сунул блокнот обратно, стараясь вернуть всё на место. Потом бесшумно прошёл на балкон, открыл дверь, чувствуя, как холодный воздух бьёт по лицу, возвращая меня к реальности. Спустившись по пожарной лестнице, я оказался на тёмной улице, где пахло мокрыми листьями и бензином.

У мусорных баков лежал небольшой пакет, перевязанный грубой бечёвкой. На нём — моё имя, написанное тем же почерком, что и на письме Кузнецова. Почерк был неровным, будто торопливым, с нажимом на каждой букве.

Я остановился, глядя на пакет, и почувствовал, как по спине ползёт холод. «Это ловушка, — шептал внутренний голос. — Не трогай». Но рука сама потянулась к бечёвке, пальцы развязали узел. Внутри — старые наручные часы, потёртые, с поцарапанным стеклом. Я поднял их, и в свете фонаря блеснули стрелки: они остановились ровно в 23:17.

«Время смерти судьи, — вдруг понял я. — Кто‑то хочет, чтобы я это знал».

Я сжал часы в руке, чувствуя холод металла. В голове стучала одна мысль: «Теперь я не просто журналист. Я часть чужой, смертельно опасной игры. И выйти из неё уже нельзя».

Глава 4.

Утро в квартире было каким‑то глухим, будто дом нарочно приглушал звуки, чтобы я не смог услышать, что происходит за стеной. Плотные шторы не пропускали яркий дневной свет — только узкие полоски пробивались по краям, ложились на пол жёлтыми линиями, похожими на трещины. На столе — беспорядочная стопка бумаг, диктофон, чашка остывшего чая: от него остался только горький привкус на дне, царапающий горло, если вдруг решишься сделать глоток.

На тумбочке лежала небольшая посылка без обратного адреса. Курьер принёс её на рассвете, бросил: «Распишитесь, и всё, мне ещё десять адресов», — и тут же исчез, будто боялся задержаться хоть на секунду. Я стоял над коробкой, не решаясь прикоснуться. Она была тяжёлой не по размеру, и эта тяжесть казалась мне почти угрожающей — как будто внутри прятался не предмет, а чья‑то злая воля.