Ночью вас не будили

— До аптеки.

— Вы звонили Ларину после разговора с Ириной?

Ольга застегнула верхнюю пуговицу.

— Нет.

— Врач говорит, что передал ему про рабочий документ. Не помнит, говорил ли про вторник.

— А Ларин знает про вторник?

— Он сказал: «из-за неподписанного акта». Про день не сказал.

Ольга посмотрела через стекло во двор. Дождь рисовал на асфальте тёмные круги.

— Ирина произнесла это при нас, — сказала она. — Андрей мог запомнить лучше, чем думает.

— Мог.

— Или я могла сказать в процедурной старшей сестре, а она — директору. Не помню, говорила ли. Утро было шумное.

— Вы поэтому считаете точным только ответ «я видела, как пациентка это помнит»?

— Поэтому и ещё потому, что память — не журнал с печатью.

Ольга открыла дверь, но задержала её для Натальи.

— Вы подали заявку на замок?

— Директор забрал заявление.

— Это не ответ.

— Завтра спрошу номер технической задачи.

Медсестра кивнула. В этом кивке не было союза. Только признание, что новый администратор задал следующий правильный вопрос.

Они вышли под дождь. Ольга направилась к аптеке, Наталья — к остановке. Через дорогу стоял её старый дом, но из-за замкнутого двора идти к нему приходилось вокруг целого квартала. В окнах центра уже зажигался тёплый свет. Комната двести шестнадцать оставалась тёмной: новую пациентку туда сегодня не поселили.

Наталья остановилась у ворот и посмотрела на второй этаж. Если ночью дверь не открывалась, мужчина мог быть сном. Если открывалась, замок должен был сохранить карту. Если запись замка не совпадёт с камерой, появится новый вопрос. Пока этого не было.

Было только заявление женщины, три незакрытые проверки и директор, который знал чуть больше, чем успел объяснить.

Для первого рабочего дня этого было достаточно.

Глава 2. Двор профилактория

Дом стоял через дорогу от «Линии ночи», но Наталья добралась до подъезда только через двенадцать минут. Замкнутый двор не имел прямого выхода к проспекту: с одной стороны его перегораживал бывший профилакторий, с другой — два девятиэтажных дома, поставленных углом. Между ними оставили арку, однако проезд перекрывал шлагбаум, а калитка открывалась магнитным ключом, которого у Натальи пока не было. Пришлось обойти квартал вдоль шиномонтажа, магазина детской одежды и пустого фонтана с облупившимися дельфинами.

Дождь кончился, но вода ещё капала с балконов. Возле третьего подъезда пахло мокрой землёй и кошачьим кормом. На лавочке под козырьком сидели две женщины, обе в стёганых жилетах, и смотрели, как Наталья возится с ключом. Они не поздоровались. Она тоже не стала: в детстве здесь здоровались со всеми, а теперь это могло прозвучать как просьба представиться.

В подъезде за двадцать семь лет почти ничего не изменилось. Те же бурые ступени, тот же узкий почтовый ящик с цифрой сорок восемь, только стены вместо зелёной краски покрыли серыми панелями. Между первым и вторым этажом горела лампа с датчиком. Она зажглась, когда Наталья подняла ногу на ступень, и погасла раньше, чем она дошла до площадки. Следующую половину пролёта пришлось пройти в темноте.

Квартира матери встретила её сухим запахом закрытого шкафа. Наталья утром оставила форточку на кухне, но воздух почти не двигался. На столе стояла чашка, из которой она пила кофе перед работой, рядом лежал нож и половина яблока, потемневшая по краю. Она выбросила яблоко, сполоснула чашку и только потом сняла пальто.

Чемодан оставался в прихожей четвёртый день. Наталья вытаскивала из него вещи по мере надобности, словно приехала ненадолго и могла в любой момент получить обратный билет. Два свитера уже лежали на спинке стула. Бельё она переложила в нижний ящик комода. Платья висели в чехле на дверной ручке: для них требовалось освободить шкаф от материнских вещей.

Она открыла шкаф и сразу закрыла.

С верхней полки свисал пояс от синего халата. Мать носила его до больницы, затягивала слишком туго и прятала в карманы карамельки. После похорон Наталья отдала соседке лекарства, выбросила просроченные квитанции, вымыла холодильник. На одежду сил не хватило. Потом начался раздел квартиры с бывшим мужем, переезд Ильи в общежитие, продажа машины. Шкаф стоял нетронутым, как комната в гостинице, из которой постоялец ещё не выписался.

Наталья поставила на пол три пакета. В один следовало сложить то, что можно отдать, во второй — выбросить, в третий — оставить. Через пять минут в пакете «оставить» лежали халат, шерстяная кофта с вытянутыми локтями и три платка. Остальные были пусты.

Она включила чайник и подошла к окну.

Из кухни был виден весь двор. Внизу темнела круглая клумба, за ней — детская площадка с мокрой горкой и красной крышей над песочницей. Правее стояли мусорные баки, огороженные новым металлическим забором. За площадкой поднимался корпус профилактория: четыре этажа светлого кирпича, плоская крыша, застеклённая лестница на торце. Когда Наталья была маленькой, сюда приезжали работники приборного завода. По утрам они делали зарядку у клумбы под голос из хриплого громкоговорителя. Потом завод обанкротился, профилакторий несколько лет пустовал. Дети лазили через пролом в ограде и приносили оттуда алюминиевые ложки с выбитой буквой «П».

Теперь фасад выкрасили в белый, старые балконы заложили, а окна сделали одинаковыми и узкими. Вывеску «Линия ночи» со двора не было видно. Со стороны квартиры здание казалось учреждением без названия, где свет зажигался сам по расписанию.

Наталья без труда нашла второй этаж. Комната двести шестнадцать находилась в дальнем крыле, но какое именно окно ей принадлежало, она не знала. На плане между комнатами были служебные помещения, а снаружи простенки выглядели одинаково. Она насчитала двенадцать окон и начала слева ещё раз. В трёх горел тёплый свет. В одном двигалась фигура в белом. Ещё за одним человек поднял руку, и на стекле появилась тёмная ладонь — вероятно, он задёргивал штору.

Чайник щёлкнул. Наталья отступила от окна, будто её могли заметить.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Она знала, что Илья обычно освобождается после семи, но написала только в половине восьмого: «Ты можешь говорить?» Сообщение получило две серые галочки. Ответа не было.

Она заварила чай и вернулась к шкафу. Сняла с вешалки первое платье матери, проверила карманы. В одном нашлась сложенная вчетверо бумажка с телефоном сантехника, в другом — билет на автобус двухлетней давности. Платье отправилось в пакет «отдать». Второе — туда же. На третьем отсутствовала пуговица, и Наталья машинально положила его на кровать, чтобы пришить.

Телефон зазвонил, когда игла уже была в нитке.

— Привет, — сказал Илья.

За его спиной гремела посуда и кто-то смеялся. Наталья представила кухню общежития, хотя сын уже полгода снимал квартиру с двумя однокурсниками. Она не знала, какая у них там кухня, какого цвета стены, есть ли стол. Илья присылал фотографию только однажды: кружка на подоконнике, за стеклом снег.

— Привет. Не отвлекаю?

— Минут пять есть.

— Как учёба?

— Нормально.

— Ты писал, что сдаёшь расчётную.

— Сдал.

— И как?

— Приняли.

Она ждала продолжения. Раньше Илья рассказывал, как преподаватель цепляется к обозначениям и не разрешает исправлять карандашом. Теперь слово «приняли» означало, что тема закрыта.

— Молодец, — сказала Наталья. — Я вышла на новую работу.

— Я помню. Центр сна.

— Первый день прошёл.

— Поздравляю.

Кто-то рядом спросил у него, будет ли он макароны. Илья прикрыл микрофон, ответил. Наталья различила только «потом».

— Ты ел? — спросила она.

— Мам.

— Что?

— Я не поэтому позвонил. Ты спросила, могу ли говорить, я могу. Но не надо сразу проверять, ел ли я.

— Хорошо. Не буду.

Она сказала это слишком быстро, как сотрудник, которого поправил начальник. Илья услышал.

— Я не ругаюсь.

— Я тоже.

В трубке стало тихо. Наталья воткнула иглу в край материнского платья, чтобы не потерять. Пуговица лежала на ладони — маленькая, серая, с двумя отверстиями.

— Тебе прислать бабушкины фотографии? — спросила она.

— Какие?

— Альбомы здесь. Есть твои детские, есть старые. Я могу отсканировать.

— Не надо пока.

— Я не выбрасываю. Просто разбираю вещи.

— Понял.

— Твоя синяя куртка тоже здесь.

— Которая на десять лет?

— Наверное. На рукаве ракета.

— Выброси.

— Может, оставить?

— Зачем?

Наталья не нашла ответа. Куртка была мала ему уже девять лет. Оставить её можно было только ради той минуты, когда Илья вбежал в кухню и показал порванный рукав, испуганный не болью, а тем, что бабушка рассердится. Мать тогда не рассердилась. Нашила ракету на оба рукава, чтобы казалось, будто так и было задумано.

— Выброшу, — сказала Наталья.

— Как квартира?

— Всё по-прежнему. Во дворе качели новые. Профилакторий переделали в мой центр.

— Прямо напротив?

— Из кухни видно окна.

— Удобно.

— Не знаю. Первый день был странный.

Фраза вышла прежде, чем она решила, стоит ли рассказывать. Илья не спросил, что случилось. Шум на его кухне стих, кто-то закрыл дверь.

— В каком смысле? — произнёс он наконец.

— Пациентка пожаловалась, что ночью к ней входили. По журналам никто не входил.

— Ты опять работаешь с жалобами.

— Я администратор. Это часть работы.

— Я не про должность.

— А про что?

— Ни про что. Просто первый день.

Наталья посмотрела на тёмный экран ноутбука. В нём отражалось окно центра и её собственное лицо поверх него.

— Я ничего не расследую, — сказала она. — Нужно проверить замок и запись, вот и всё.

— Я не говорил, что ты расследуешь.

— Но подумал.

— Мам, не надо решать, что я подумал.

Он произнёс это негромко. От такой интонации ей всегда хотелось объяснить подробнее, доказать, что она поняла верно, перечислить признаки. Раньше она считала это честностью: лучше назвать обиду, чем делать вид, будто её нет. Во время развода эта привычка превратила каждый разговор в допрос. Илья научился отвечать так, чтобы ни одно лишнее слово нельзя было использовать дальше.

— Хорошо, — сказала Наталья. — Не буду.

— Мне пора. Ребята ждут.

— Конечно. Позвони, когда захочешь.

— Да.

— Спокойной ночи.

— И тебе.

Связь прекратилась. Разговор длился четыре минуты тридцать восемь секунд. Телефон предлагал перезвонить, написать сообщение или открыть сведения о контакте. Наталья положила его на стол, не выбирая ничего.

Она пришила пуговицу. Нитка оказалась темнее ткани, и каждый стежок был виден. Мать непременно распорола бы и переделала. Наталья оставила как есть, повесила платье в пакет «отдать» и завязала ручки.

К девяти вечера двор опустел. Дождь снова начался, мелкий и косой. Фонари зажглись не одновременно: сначала у арки, потом возле площадки, последним над подъездом профилактория. Свет отражался в асфальте длинными жёлтыми полосами. В окнах центра остались гореть четыре прямоугольника на втором этаже и два на третьем.

Наталья приготовила гречку, съела половину и убрала сковороду в холодильник. Телевизор включать не хотелось. Из квартиры сверху доносился стук — ребёнок бегал по комнате от одной стены к другой. В старом доме звуки передавались непредсказуемо: казалось, что воду открыли у тебя в ванной, хотя трубы шумели двумя этажами ниже; разговор за стеной слышался отчётливо, а громкая музыка из соседней комнаты превращалась в глухое дрожание пола.

Она вспомнила слова Ирины: мужчина сидел там, где сейчас тумбочка. Или тумбочка была отодвинута.

Усталый человек мог принять стул за фигуру, шум воды — за голос, красную точку датчика — за лампу над дверью. Наталья знала это по гостинице. Постоялец однажды потребовал найти женщину, которая всю ночь плакала в соседнем номере. Номер пустовал, а плакал расшатанный клапан батареи. В другой раз мужчина уверял, что горничная вошла к нему без стука. Замок показал вход, камера — тележку у двери, а горничная призналась, что перепутала комнаты. Память ошибалась. Замки тоже иногда ошибались. Люди — чаще. Но ошибка не становилась выдумкой только потому, что имела простое объяснение.

Наталья открыла рабочий блокнот, который купила по дороге домой. На первой странице написала дату. Ни фамилии Ирины, ни номера комнаты указывать не стала. Записала три строки:

Заявление принято, номер 117.

Уточнить техническую задачу по замку.

Уточнить, кто и когда смотрел запись коридора.

Подумала и добавила: не хранить сведения пациента дома.

Последняя запись делала бессмысленными предыдущие. Она вырвала лист, разорвала на четыре части и выбросила. Завтра вопросы можно было восстановить без номера заявления. Если нельзя — значит, незачем было уносить их с работы.

Около одиннадцати Наталья расстелила диван в гостиной. Спальня матери оставалась закрытой. Не из суеверия — там стояла разобранная кровать, а матрас увезли после больницы. Она легла, поставила будильник на семь и выключила свет.

За шторами было слишком светло. Фонарь у подъезда попадал прямо в комнату, и по потолку тянулась бледная полоса. Наталья перевернулась к стене. Наверху перестали бегать. Холодильник включился, пошумел и замолчал. Где-то во дворе хлопнула дверь машины.

Сон не приходил.

В половине двенадцатого она встала попить воды. На кухне не стала включать лампу. За окном двор казался глубже, чем днём. Освещённые окна висели отдельно от стен; между ними оставались чёрные провалы. В центре сна на втором этаже горели три комнаты. На третьем — одна. В застеклённой лестнице медленно двигался свет, зажигаясь площадка за площадкой, будто кто-то поднимался наверх.

Наталья налила воду и осталась у окна.

Она не знала распорядка ночного отделения. Возможно, в половине двенадцатого пациентов только укладывали. Возможно, техник проверял датчики. В одном окне человек прошёл от двери к кровати, и свет качнулся, когда он задел штору. В другом ничего не происходило.

Наталья посмотрела на часы микроволновки: 23:34.

Ей стало неловко. Она стояла в тёмной кухне и наблюдала за чужими окнами сразу после разговора с сыном, который научился беречь от неё каждую подробность. Пусть с такого расстояния нельзя было увидеть лица и прочитать документы, смысл оставался тем же: человек думает, что находится один, а кто-то собирает его движения в историю.

Она задёрнула штору.

Через минуту снова раздвинула её на ширину ладони.

Теперь она смотрела не на комнаты, сказала себе Наталья. На здание. Свет в учреждении — не личная тайна. Его видно всем жильцам дома. Если она заметит что-то случайно, это не будет слежкой.

Оправдание прозвучало слишком знакомо.

Во время развода она говорила себе, что открыла переписку Ильи случайно. Планшет лежал на кухонном столе, уведомление появилось поверх учебника, и Наталья увидела первые слова. Потом открыла диалог. Потом пролистала назад, потому что хотела понять, давно ли сын знает о новой женщине отца. Потом сделала снимки экрана. Каждое действие имело отдельную причину, и только вместе они складывались в поступок, которому не находилось приличного названия.

Она отпустила штору. Ткань сошлась, оставив узкую щель.

В спальню Наталья не пошла. Села на кухне спиной к окну и стала читать инструкцию к новой стиральной машине, оставленную матерью в прозрачной папке. Через несколько страниц поймала себя на том, что слушает двор.

Ничего не было слышно, кроме дождя.

В 00:11 она всё-таки посмотрела снова. На втором этаже горели два окна. Одно — ближе к середине корпуса, второе — у торцевой лестницы. Наталья не могла знать, была ли среди них комната двести шестнадцать. Сегодня её не заселяли, но свет мог гореть в коридоре или соседней палате.

Она сфотографировала двор на телефон. Снимок получился зернистым: фонари расплылись, стены центра почти исчезли. Наталья сразу удалила фотографию, затем открыла папку удалённых файлов и стёрла оттуда. После этого положила телефон экраном вниз.

В 00:38 в доме напротив погасло несколько квартир. Центр не менялся. Наталья сварила ещё чай, хотя утром обещала себе не пить после восьми. От чая стало жарко. Она приоткрыла форточку, и в кухню вошёл запах мокрого асфальта.

В 01:06 свет у торцевой лестницы мигнул. Не погас — стал тусклее, вернулся. Наталья подошла ближе. За стеклом никого не было. На нижней площадке горела белая лампа, на следующей — желтоватая. Возможно, разные лампы поставили при ремонте.

Она проверила время на телефоне и отругала себя. Завтра смена начиналась в девять. Ей следовало спать, а не подтверждать чужую бессонницу собственной.

Наталья ушла в гостиную, легла и натянула одеяло до подбородка. Дождь стучал по жестяному отливу. Каждый раз, когда она почти засыпала, отлив выдавал несколько быстрых капель, похожих на шаги. В 01:49 она поднялась и принесла на кухню полотенце, чтобы проложить его между рамой и металлом. Отлив был снаружи, достать до него не удалось.

В окне центра напротив лестницы горел свет.

Наталья уже собиралась закрыть штору, когда прямоугольник исчез.

Не мигнул, не потускнел. Погас сразу, словно внутри повернули выключатель. Одновременно темнота накрыла застеклённую лестницу и соседнее окно. Остальные окна продолжали гореть. Фонарь у входа не погас. Красная точка над служебной дверью оставалась видна.

Она посмотрела на телефон: 01:52.

Считать минуты было нелепо. В здании выключили свет в части помещений. Такое случалось везде. Уборщик мог закончить работу. Дежурная сестра могла перевести освещение в ночной режим. Даже если пропало электричество на одном участке, это не имело отношения к пациентке, уехавшей утром.

Наталья стояла у окна.

В тёмной части корпуса ничего нельзя было разглядеть. Окна отражали фонари и редкие фары с проспекта. Один раз по лестничному стеклу прошла слабая красная полоска. Наталья повернула голову: во двор въезжала машина, её задние огни скользнули по фасаду. Машина остановилась у второго подъезда. Из неё вышел мужчина с пакетом продуктов.

В 01:55 на третьем этаже зажглось окно, которого раньше не было. Оно находилось почти над погасшим участком. Свет был холодный, голубоватый. За стеклом мелькнула чья-то тень, затем штора закрылась.

В 01:57 Наталья поняла, что сжимает телефон. Она не снимала. Просто держала его, как секундомер.

В 01:59 лестница и соседнее окно зажглись одновременно. Сначала белая площадка, затем жёлтая, затем комната. Семь минут.

Наталья записала время на обороте чека из магазина: 01:52–01:59, участок у торцевой лестницы. Чек не содержал имён, номеров комнат или медицинских сведений. И всё же, положив его рядом с чашкой, она почувствовала, что совершила нечто большее, чем посмотрела во двор.

Она не знала, отключалась ли в эти семь минут камера. Не знала, имел ли погасший участок отдельный электрический щит. Не знала, был ли там служебный лифт: по плану он находился в дальнем конце коридора, но с какого торца, Наталья не запомнила. Семь минут могли означать замену лампы, проверку аварийного света, уборку или ничего.

Ирина тоже не знала точного времени. Три двадцать два или три двадцать семь. Она помнила голос и вопрос, но не видела, как открывалась дверь.

Наталья сложила чек пополам, потом ещё раз. Можно было завтра спросить у техника, были ли ночные работы. Обычный административный вопрос: почему на участке пропадал свет. Если он ответит, что меняли автомат, событие закончится. Если скажет, что свет не пропадал, появится несходство. Не доказательство. Только место, где одна версия не помещается в другую.

Телефон засветился в руке. Пришло сообщение от Ильи.

«Куртку пока не выбрасывай. Я сам посмотрю, когда приеду».

Наталья прочитала дважды. Написала: «Хорошо». Удалила точку, чтобы ответ не выглядел сухим. Добавила: «Отложу». Убрала второе слово, потому что оно звучало как обещание, которого у неё не просили. В конце отправила одно: «Хорошо».

Серая галочка стала двойной. Илья сообщение не открыл.

Наталья достала синюю куртку из нижнего ящика шкафа. Ракеты на рукавах были разными: правая чуть выше, на левой из-под края торчала белая нитка. Она не стала расправлять ткань и искать в карманах. Сложила куртку в чистый пакет, написала на нём «Илья» и поставила у закрытой двери спальни.

Когда Наталья вернулась на кухню, свет в центре горел ровно. Холодное окно на третьем этаже снова было тёмным. Двор выглядел таким же, как час назад: мокрая площадка, пустые лавочки, жёлтые дорожки фонарей.

Она убрала чек в отделение кошелька, где хранила гарантийные талоны. Не фотографировала и не переносила время в заметки. Завтра следовало начать не с семи минут, а с заявления номер сто семнадцать. Чужая жалоба уже существовала в рабочем порядке. Её наблюдение из окна — ещё нет.

В 02:14 Наталья легла. На этот раз повернулась к окну и не закрыла шторы до конца. Узкая полоса света лежала на потолке. Она смотрела на неё, пока та не перестала быть похожей на дверь.

Перед сном Наталья успела подумать, что утром обязательно спросит про электричество спокойно, между накладной на бельё и заявкой на замок. Так, чтобы ответ не успел подстроиться под вопрос.

Глава 3. Правильное утро

Утром чек в кошельке показался Наталье глупостью. Между гарантийным талоном на чайник и скидочной картой лежал сложенный клочок бумаги с двумя временами, записанными в два часа ночи. Если бы его нашёл Илья, он не стал бы спорить. Только посмотрел бы тем взглядом, после которого любое объяснение звучало признанием.

Наталья не выбросила чек. Переложила в боковое отделение и застегнула молнию.

Во двор она пришла без четверти девять. После ночного дождя воздух был прозрачным, и корпус центра казался меньше. У торцевой лестницы стояла стремянка. Мужчина в синей куртке протирал стекло длинной щёткой. Наталья замедлила шаг, проверяя, с какой стороны находился служебный подъёмник. На плане он был в дальнем конце второго этажа — именно за тем участком, где ночью исчез свет.

Внутри пахло кофе и нагретым пластиком. Вечерняя администратор Нина передавала смену. На этот раз фактическое время совпадало с журналом до минуты.

— Ночь тихая, — сказала Нина. — Четыре исследования, один досрочный подъём. В двести одиннадцатой девушка нажала вызов в пять сорок, испугалась маски. Крылова сняла, врач разрешил закончить.

— Электричество не отключалось?

Нина подняла глаза от списка.

— Нет.

— На торцевой лестнице свет гас примерно без восьми два.

— Ты откуда знаешь?

— Из дома видно.

— Может, датчик. Там ночью половину ламп выключают.

— Одновременно с комнатой рядом?

— Наташ, я не считаю чужие окна. Если аварии не было и сигнализация не пищала, значит, всё работало.

Она сказала это без раздражения, как правило, известное каждому опытному сотруднику. Наталья записала в журнал передачи только то, что относилось к смене. Про свет не написала.

— По заявлению сто семнадцать есть техническая задача?

— Ларин просил тебя зайти к нему, как придёшь.

— Это ответ?

— Это всё, что он сказал.

Нина застегнула сумку и ушла. Наталья включила компьютер. В системе обращений заявление Ирины значилось зарегистрированным вчера в 10:06. Исполнитель — директор. Срок ответа — тридцать дней. Поля «техническая проверка» не было. Она открыла журнал задач для обслуживающей компании и просмотрела вчерашние записи: заменить батарею в замке подсобки, настроить принтер врача, проверить датчик дыма на третьем этаже. Комнаты двести шестнадцать в списке не было.

Кабинет Ларина находился на первом этаже за матовой дверью. Наталья постучала.

— Входите.

Директор сидел за столом без пиджака. Рукава белой рубашки были закатаны одинаково, ровно на два оборота. Перед ним стояли чашка и маленькая тарелка с нарезанным яблоком. На стене висели фотографии спящих людей: женщина на боку, мужчина с маской на лице, ребёнок, обнимающий игрушечного медведя. Наталья задержалась на последней.

— Детей принимаете?

— С двенадцати лет, с родителем. Но сегодня поговорим не об этом. Садитесь.

На столе лежало заявление Ирины. Ларин положил на него ладонь.

— Вчера вы хорошо справились с тревожной пациенткой. Не спорили, не обесценивали. Для первого дня это редкость.

— Я зарегистрировала обращение.

— Именно. А потом задали вопросы сотрудникам, технику, врачу и ночному администратору.

— Я принимала смену.

— Конечно. Поэтому хочу сразу договориться о границах. Мы лечим нарушения сна. Люди просыпаются внутри исследования, видят фрагмент комнаты, слышат разговор из коридора, а утром соединяют это в цельную сцену. Это не ложь и не симуляция. Это особенность пробуждения.

Он говорил так, будто продолжал лекцию для новых сотрудников.