Хроно-Топос человека

Благостных мыслей не бывает, мысль всегда преступна. По признанию Ф.М. Достоевского, он «всю жизнь за черту переходил».

Его же: «право необыкновенного человека на кровь обыкновенного». Ответа нет, но соблазн мысли есть. Обоснованной может быть не нравственная норма, но только мысль в ее преступности относительно других — ближних и дальних, да и мира в целом.

Противоположным образом преступность мысли демонстрирует Ф. Ницше, как страдающий атеист. «Падающего толкни» — вот мысль, которой никто иной не достиг. Если Достоевский пытается как-то ограничить зло в человеке, то Ницше демонстрирует его в сонме мыслей, он апологет зла, а потому и остается до сих пор не понятым и не принятым.

Благая мысль была бы, если бы мы могли переступать через себя. Но это невозможно, поскольку мыслить — это впадать в небытие. Декарта надо пересмотреть: мыслить значит не быть! Чтобы было бытие других и мира нужно не быть. Бытие не постигается бытием, но только небытием. Это допустимо. Но картезианское «мыслю, следовательно, существую» как раз и говорит о преступности мысли, которая владеет нашим существованием перед небытием мира. Правда, с картезианских позиций это не рефлексируется. У Достоевского же это нащупывается или точнее прощупывается. Достоевский страдает мыслями. И он их допускает, чтобы страдать. Преступность мысли — это обращенность к дьяволу, а не возвышение к божественному. Бог ведь не мыслит, мыслит дьявол! Бог все знает, и мышление ему не надобно (Ортега). Дьявол ничего не знает, ему позарез нужно быть умным (тема двойника в «Братьях Карамазовых»).

«Дьявол кроется в мелочах», а знания должны быть точными и если дьявол есть «небытие, притворяющееся бытием» (Бердяев), то в мысли как состоянии небытия он и дан. И, следовательно, во всякой мысли он вновь и вновь просыпается во мне, разевая пасть, издавая зловоние и решая, чтобы этакое натворить в этом слишком благодатном мире. И Достоевский, может быть единственный писатель, который эти козни дьявола ухватывает, по-настоящему беря саму мысль в оборот, ища ее альтернативы в добре и красоте, и склоняясь в пользу красоты, которая «спасет мир».

Зло не может быть преодолено добром, так как оно через собственнический инстинкт человека оборачивается «барахлом». Истину человек не знает, а чтобы знать идет на сговор с дьяволом (тема Фауста). Красота не противоположность дьявола, который уродлив, а та сила, перед которой он скукоживается. В ней человек восстает из небытия мысли. Но это уже не мысль, благодаря которой я существую (Декарт). Грех мысли очищается в восхищении красотой, в которой я не себя уже знаю в мире, а то что доподлинно есть в мире. И мыслить красоту уже нельзя, она неизмерима ни в чем ином, кроме самой себя. И только перед красотой мне хватает зла на самого себя в небытии. «Разум — то что лежит на поверхности» (фр. пог.). «Мысль — ржавчина бытия» (Байрон). Самопроникновение человека осуществляется перед красотой, именно она просветляет человека от преступности мысли. Хотя и то нужно учесть, что «первыми спасутся грешники» (библ.). Это значит, что мысль есть необходимость, через испытание которой надобно пройти. Так сказать, «не согрешив, не покаешься». Другое дело, что ее совершенно недостаточно и в этом и мучительность мышления, в беспределе которого может наступать и наступает безумие (пример Ницше). Избавиться от мыслей можно и «цивилизованно» через алкоголь, наркотики и т.д. Но это выпадение из мыслей, растворение в их осадок, а надобен подъем и укрощение мыслей, их дистилляция в нечто такое, что играет медиумную роль между человеком и миром. Это, наверное, и есть философия. Красота соединяет нас с миром. В мысли же мы отъединяемся. Но разумеется, что единство приходит через «остраннение» (Шкловский). Под «миром» в первую очередь нужно иметь в виду «ближних» и «дальних», т.е. человеческий мир. Разброд, раздрай, разврат в мыслях, в которых находится человечество.

Человечество еще недостаточно для самого себя, хотя оно скреплено обручами железной необходимости в экономике, политике, праве. И оно находится под властью мыслей. Но при этом не наступило еще испытание своей необходимости остальному, превышающему его миру как Космосу. Но только тогда человечество будет для самого себя и необходимым, и достаточным, как субъект — субстанция, когда обретается в нем свет истины, а это уже преображение мысли, где нет ни внутреннего, ни внешнего, ни ближних, ни дальних, а есть мировая гармония и душевно-духовный лад в человеке. И ведь нужно-то всего лишь впустить в себя свет мира, а не беситься в неоновом свете!? «Будьте сами для себя светом» — сказал, умирая Будда. Но не происходит этого, цивилизация наступает на мир, за мыслью следует мысль о том, что человечество еще не удовлетворено в своих покушениях на природу. И даже наоборот, без покушения на что-то мысль сама по себе не может быть. И хотя прорывы этой филиации мыслей и были (Голгофа Христа), и иногда обретается подвижниками вертикаль бытия (вместо позы Роденовского «мыслителя», упертого глазами куда-то вниз). Но человечество превращается в «сумасшедший дом». Возможно возражение о том, что как раз настоящих, светлых мыслей все больше не хватает? Что беда не в мыслях, а в их отсутствии? Да и бог наказывает человека тем, что лишает его разума? И кроме надежды на красоту человеку надобно что-то делать? А что именно он может делать в безмыслии? Так сказать, какая же практика без теории? Да, но дело касается самого человека и именно в мыслях. Делать надо нечто с собой, а что же есть человек как не существо разумное? И случайно ли Кант задался лозунгом: «ограничить разум и дать место вере»? И кроме того, дело, а точнее предназначение человека до сих пор не состоялось, потому что он все время промахивался относительно себя как цели, попадая то в Гомо Фабер, то в Гомо Экономикус, то в Зоон Политикон, то в Гомо Луденс и т.д. То есть в делах мы пропадаем в чем-то другом, что не относится к существу самого человека. А надо переступить саму мысль о том, что человек существо разумное, и тогда он переступит через себя — ради мира, ради бога. Нужно, чтобы не разум владел человеком, а человек разумом, иначе «разум — шлюха дьявола» (М. Лютер). Сказано сильно, хотя по-русски выражение неправильное. Но то, что дьявол путает нас по существу нашему, наверное, все-таки верно.

Однако, и не просто избавление от мыслей нужно человеку, а их укрощение в сердечности, тепле отношений к миру. И может быть, даже наоборот, упряжка мыслей вынесет человечество к чему-то доброму, светлому? И подступимся мы к этому, отступаясь прежде от мудрости древних в знаниях специалистов, затем теряя знания в информации теперь? Может это вековечный, продолжающийся и усиливающий себя скрытый парадокс человечества, что оно должно найти выход только в том, что его гнетет? В преступности мысли, чтобы была безответная философия?

Она взыскует опознания миром самого человека, которое сродни признанию его. И дано оно в проблесках опознания себя в природе. «Пусто на сердце от снятого урожая» (М. Цветаева). «Мне грустно, печаль моя светла» (А. Пушкин). Во всем искусстве это присутствует.

В постмодернистских сентенциях: «не сейте, не жните, а только рвите» (Делез), «деконструкции» (Деррида), «смерти автора» (Барт) и т.д. даны судорожные, может быть последние усилия вырваться из тисков цивилизации. С другой стороны, появившиеся в обществе явления: от трансвеститов до террористов-смертников, говорят уже о развале «мира человека».

Необходимо «благоговение перед жизнью» (А. Швейцер). А, впрочем, это схвачено уже в библейском завете: «Кто сохранил свою душу, тот ее потерял, кто отдал душу, тот ее обрел». Тут не может быть способов, проектов, программ, каким образом перейти от активистского познания мира человеком к аутентичному познанию миром человека.

Должное в мире, а не в человеке. Не в объективности нужно постигать мир, а в его гармоничности. Многообразие субъектов раскрывается перед единством мира. Сущее тем самым подчиняется должному, а не подменяет его, как это происходило периодически в истории, будь то войны, революции или даже современные реформы. Но «Венера Милосская несомненнее принципов 89 года» (Тютчев).

Уже само сознание может быть трактовано как познание миром человека. Оно приходит и уходит, присутствует и отсутствует. Оно мгновенно, особенно в интуитивном проявлении (А. Бергсон).

И наконец, философия должна быть не просто умнее человека, а превосходить его душевно-духовно. Поэтому и все меньше философии как системы и все больше философствования как авторской экспликации опыта становления из небытия. Именно в последнем тайна человека, и раскрывается она не в cogito, а из cogito. То есть не в мысли человек есть, а из мысли есть. Мысль лишь мостик от небытия к бытию. И тогда философия не форма общественного сознания, не наука, не предмет, а дело жизни человека, внутренний опыт спасения из небытия. Потому что в бытии мы, люди, сходимся в единую субстанцию, в небытии же каждый предоставлен самому себе. Позитивно небытие предстает обреченностью человека на свободу (Сартр) 27 . Философия, как и искусство, есть крик о помощи тех, кто испытал одиночество (Шенберг). Хотя возможно, что это крик не чувственно-пронзительный, а скорее метафизически-молчаливый, уединенно-сдержанный. То есть даже и не крик, а душевно-духовное содрогание.

И нужно полное одиночество, чтобы сказать миру что-то должное. Разговор мешает, сбивает с того, чтобы испытать себя как одиночество (Кьеркегор, Ницше, Шакарим) — это есть пробование себя на возможность что-то поведать.

Но и это еще не все в понимании философии. Потому что здесь ее, как водится обычно, можно перевести на креативность. Ее оправдание также нужно поставить под сомнение. Креативная антроподицея — это романтизм дьявола, который в каждом из нас хочет уподобиться богу. Но, может быть, подлинными творцами были Нерон, Чингисхан, Наполеон, Гитлер, Сталин?! Творчество многократно романтичнее, если есть преобразование самой жизни. И может вообще в креативности — все метафизическое существо человека в его мировой жадности. Все остальное эпифеномены. То есть она не вершина, не то что должно быть предметом поклонения, а та самая сила зла, которая неизбывна. Возможно даже, что гений и злодейство вещи вполне совместные?! Злой гений всегда удается. Добрый гений падает ниц перед обстоятельствами.

Несмотря на то, что Ренессанс не состоялся, человечество продолжает искушать себя в креациях. И несмотря на то, что коммунизм не состоялся, — оно будет искать рай на земле. Удача, достижение, успех будут довлеть на земле. И «слишком человеческое» Ницше — это и есть креативность человека. Только креативное и ничего кроме креативного не признает человек, то есть он есть то, что есть в креативном, превращая других в средства, в фон величия себя. Ницше понял креативность как зло в человеке, он ее эксплицировал как никто другой в философии.

Ж. Деррида, анализируя «стиль Ницше», показывает, что в нем гений намекает на то, что вообще процесс познания имеет своим истоком... проникновение, соитие, обмерение в женском начале (природе) того, что представляет в субъекте познания «выдающееся вперед» (фаллос). Но тогда, может быть, познание и есть «идеальная проекция» проникновения… Но уже во все, что есть вокруг тебя?

Так что Фрейд не оригинален, хотя он открыл простую, но странную и расхожую вещь: познание есть проникновение в иное. И тогда познание (наука, творчество) не есть сублимация, а истина (простите!) секса.

«Познай себя» должен был бы смениться девизом: «познай иное». Парадокс заключается в том, что познание иного уже осуществляется в виде покорения природы. И в том, что мы должны себя познать, мы знаем не себя, а в том, что должны знать себя, мы знаем других. И выход ли в том, чтобы поменять местами эти два принципа? Опять-таки нет.

Живешь не по знанию. У Абая, «жизнь есть истина сознания». Но зная ли жить, или жить, зная? Ни то, ни другое. Но что?! «Философия есть род духовной ностальгии, тяга из всего по дому» (Новалис). Она не относится ни к жизни, ни к знаниям человека.

Философия в своем наличествовании говорит об отсутствии человека. Она родилась в поисках познания себя, но поскольку человек все еще не родился, а скорее даже выродился или вырождается, то выход нужно искать в том, что не нуждается в человеке, но в чем человек нуждается. Это не нужда наряду с другими нуждами, а нужда острейшая, связанная с самим бытием человека. Человек на грани исчезновения. Потому что познал себя в ином, не в бытии, в небытии или инобытии — все равно.

Из своей ненужности и в приобретении необходимости через безответную любовь к мудрости может быть и спасется человек?!

3. Несказáнность в идентичности:

от точечности к звездности

Идентичность нужна, но если иметь в виду несказáнность человека, то с идентичностью не все ладно в этом мире. Ни в чем человек не может найти себя. Он бросает вызов бесконечному миру и одевается в куколку ценностей, чтобы быть впереди себя в качестве защищенного от мира субъектно-субстанциального существа. Идентификации имеют место, но будучи открытым на мир существом, человек их меняет на все новые и новые. Живет надеждами.

Чувство сопротивления, которое возможно относительно каждого человека, вызывают те объективистские раскладки, в которых человек предстает анонимным существом, остается невысказанным в своей несказáнности. Но само это чувство сопротивления (а оно богато интонировано в истории философии) возникает в рамках теоретических же изысканий, хотя в нём и слышится зов живого человека, и руководясь им, но не покидая познания и не ударяясь в иррационализм, мы можем (и это главное) высказать человеческое в несказáнности человека. Несказáнность человека определяется бесконечностью Вселенной, мерно осваиваемой или, точнее, предметно утверждаемой в развитии его культурно-исторического мира. Несказáн человек не в эмпирическом бытии и не в общественной жизни, а на уровне вселенского существа. В посюсторонней обыденности несказáнность его сводится к дурной уникальности или немоте случайного индивида. В идеальной же тотальности несказáнность есть внутренняя открытость человека, равная его свободе. В несказáнности и величайшая сила человека. Необходимо учитывать, что никакие условия не вытянут человека, что человеческое безусловно. Соответствие условий и деятельности есть не правило, а исключение, оно всегда компромиссно.

Философия человека есть дело самого человека. Его нельзя приписать никому. Оно есть лишь досказывание до конца несказáнности, понятийное продолжение человеческой проекции на мир, которую может осуществить лишь сам человек. Но к философии человек приходит в своей неисполненности, в «еще не…». И именно в тот самый момент, когда, казалось бы, судьба уже свершилась, жизнь состоялась, достигнуто все возможное и невозможное, тут-то и обнаруживает себя человек как существо несказáнное, самым близким оказывается не то, что было сделано, а то что осталось от реализованного: и это есть он сам, это тождественно ему как субъекту, в этом и была сила, которую он не осознавал. И вся драма состоит в том, что мы обнаруживаем себя не перед делом, а после дела. И всегда негативны к тому, что состоялось. Довольства, а тем более абсолютного, судьбой не бывает. «Я есмь» — всегда не то, что было, но всегда то, что будет. Но и говорить о своей несказáнности человек может только по исполнении своего долга; по реализации общих интересов личность определяет собственные интересы. Они не сводятся, как обычно представляют, к эгоистическим устремлениям. Насущные потребности являются их основой, но в них задается лишь нижний срез жизни, над которым открывается сам человек как таковой. Не в социальных ролях, а через социальные роли в своей аутентичности.

Однако не человечество есть Я, а я есть Человечество. В первом бытие сводится к ничто, во втором поднимается к духу. В первом скрывается соперничество отдельных я, во втором открывается единство человека. Но когда мы говорим, что я есть Человечество, то в этом «есть» нужно усматривать движение, а не покоящееся состояние. Это не гарантированное бытие, а рискованная жизнедеятельность.

Человек и себя изменяет, и по душам гуляет, и к духу устремлен. Но его никогда нет теперь и здесь, он всегда по ту сторону. В посюсторонности он себя теряет, в потусторонности обретает. Сокровенное «я» потому и сокровенно, что открывается по человечеству. Деяние и только одно оно определяет твое достоинство (Фихте). Лицо человека в лицах всех людей. Личность проступает из всечеловеческой субстанции. Она не одинока среди других, а особенна во всеединстве.

Я замыкается на себя через всех других на этой круглой и освоенной Земле. В своей всечеловечности человеку некуда деться, кроме как возвыситься к духу.

Человек прежде тотален, а лишь потом индивидуален. Он рождается прежде самого себя в духе. К. Ясперс: «Человек есть дух и ситуация подлинного человека — его духовная ситуация» 28 . Но если человек есть из духа, то это не значит, что нужно начать прямо с духа и идти к человеку, но надо сначала овладеть самим духом, чтобы в нем открылся человек бытием. Здесь же нужно учитывать реальный процесс отчуждения вплоть до пропадания человека в духе. Нужно пойти вслед за отчуждением, чтобы прорвать его в конечных выражениях (в духе) и в этом же открыть бытие человека.

«Идеальная тотальность», «духовное единство», «всеобщность» и т.д. — все это нужно понимать, как сверхчеловеческое, а не собственно человеческое. Тем более, что человеческое всегда проблематично, а стало быть, и незавершенно и несовершенно. Поэтому общественное как «промежуточное» для человека и есть собственно человеческое. Так что общественное, с чем идентифицируется человеческое, нуждается не в опосредовании извне и изнутри, а само притягивает к себе все внешнее и вытягивает из себя все внутреннее. Оно становится как человеческое. То есть единство индивидуальности и тотальности, как бы там ни было, в общественном. Если не теперь, то в перспективе.

В противном случае, как ни крути, человек будет отчужден — только уже на этот раз в некоей «идеальной тотальности». Последняя, тем более (если ее брать как нечто трансцендентное), растворит свободную индивидуальность. Скорее поэтому ближе к истине то, что человек уже определен внешне и теперь должен «взорваться» изнутри. Надо даже не соединять индивидуальное с тотальным — это тоже имеет место в общественных отношениях, — а опрокидывать тотальное из индивидуального. И в этом смысле свести мир к человеку. Чтобы он открылся миром новым. Надо идти не к всеобщности, а от всеобщности к единичности. Или разрешение двойственности человека (понимай: его общественности) должно происходить в сторону единичности, а не всеобщности. Хватит (исторически и логически) манипулировать человеком, предостаточно всеобщего самообмана. Достойно существования только то, что является непосредственно человеческим. Человек идет к самому себе, освобождаясь исторически от всего общего. Открыть человека нужно потому, что он веками был отчужден в идентичности, будь то родовая, цеховая, сословная, этническая, классовая и т.д. Экивоки с индивидуальностью и тотальностью не кончаются потому, что надо не гармонизировать их, а смещаться и логически, и исторически к индивидуальности. Другое дело, что идти надо к индивидуальности изо всей тотальности мира; вне всеобщности нет и индивидуальности. Человек специфическая единичность, которую надо не сводить к общему, а выводить из общего. Но при этом тотальность не может оставаться чем-то потусторонним для человека. Она должна оборачиваться самим человеком. На нее нужно не только выходить, а прорывать во всех отношениях. Вообще она только для того и нужна, чтобы человек открылся и внутренне, и внешне, совпадая с другими во всеединстве, оставался свободным в своих возможностях и устремленности в иной мир. То есть человек в тотальности и есть, конечно-бесконечное, преходяще-вечное существо.

Более того, тотальность — это «общественная сущность», которой человек наконец-то овладел. И он теперь на каждом шагу как бы «дальнодействующее» существо. Имманентное не посредственно смыкается с трансцендентным, жизнь есть творчество. То есть тотальность — это не какое-то единство, зависающее над индивидом по ту сторону общественных отношений, в которых он функционирует, а сам человек в очищенной «общественной сущности» и в то же время непрерывно раскрывающийся в своих глубинных (беспредельных) возможностях, и открывающийся в запредельности мира.

Нужна «сборка» человека по ту сторону обособленных индивидов. Нужно духовное единство, надобна идеальная тотальность для-себя-бытия. Но это и не некое безличное состояние человека, а живое тождество индивидуального и всеобщего. Не такое единство, в котором бы уравнивались или пропадали индивиды. Пожалуй, даже, такое единство уже существует на Земле, оно и дано в общественных отношениях.

Более того, единство-то как раз и исходно, посюсторонне, а индивидуальность перспективна, потустороння. Индивидуальности — это звездности. Всеобщность же основа человеческого бытия. Нужно не от индивидуальности идти ко всеобщности, опосредуя при этом общественные отношения, обособленность индивидов, а от всеобщности (массовости) через общественное (особенное) бытие к множеству (многообразию) индивидуальностей, от слитности человечества к отдельным людям. Человек астральное (звездное) существо.

Не на человеке держится Человечество, а на человечестве Человек. Открыть человека — это не значит протащить индивидуальность через социальную опосредованность и растворить ее в некоей всеобщности. Звездное небо не тотально, а многообразно. Таким образом, все «внутреннее» в человеке — это и есть всеобщее: всечеловеческое, всеединое, универсальное, субстанциальное. Все «внешнее» индивидуально, человечно, отдельно, уникально, субъектно. Не здесь, не здесь человек, а там, в мире звезд или даже грез. И душа не здесь, а там. Здесь же дух, в котором все мы сходимся.

Собственно, человек ничем не отличается от мира, к которому принадлежит. Он устроен так же, как и Вселенная. Необходимость имманентна, свобода трансцендентна. И свободен человек в устремленности во Вселенную. И воплощен (оконечен) в качестве звезды на небосводе, на границах идеально освоенной Вселенной. Все жившие и будущие поколения над нами, а не позади нас.

Но единство, всеобщность человека, будучи его земной основой, ограничена, определена исторически. Задача опосредования общественности человека остается. Но отправляться нужно от единства человека, чтобы в конечном счете, выйти на свободную индивидуальность. Открыть человека нужно не в посюсторонности — при этом он не откроется, а закроется в случайности существования, но только выводя его на уровень потустороннего. При этом конечно, будет указано не на эмпирически конкретного индивида, а на «невозможного человека» (Мамардашвили).

Должно «превзойти» других, чтобы обратиться к ним звездной душевностью. И путь к своей звезде каждый должен проделать сам. Рецептов здесь нет. Пути человека неисповедимы. Единственное условие — это признание других, через которое и можно найти себя.

Само то, что индивидуальность необходимо выразить, говорит о том, что она уже находится в определенном единстве, как младенец в утробе матери. И «социальная материя» постоянно рождает индивидуальности. И вероятно, зачинается она во взаимодействии природного и общественного, т.е. в труде-творчестве, осваивающем природу.

Но можно ли будет вывести человеческую индивидуальность из всеобщего единства? И что предпослать самому единству? Может быть все-таки отправляться от «общественной сущности» человека, для того чтобы отступить затем от нее к «единству» и затем выйти на индивидуальность (звездность)? То есть логически исходить из того, что в действительности (вторично), затем выйти на истоковое, чтобы в результате дать опосредующий синтез (индивидуальность)? Или, наоборот, начинать надо с того, что логически предстает вторичным, но в действительности дано как первичное (например, многообразие индивидов)?

Чтобы отступив, «прыгнуть» дальше эмпирической данности, углубившись в ее предтечи, подняться выше нее? Индивидуальность, вероятно, и есть звездность человека, но ведь как на нее еще выйти, как на ней завершиться? Не остается ли только указать на нее и ничего более?

И вообще, если сущность человека есть определенное единство, данное в совокупности общественных отношений, что там, в основе ее еще можно найти? Чтобы ее же опосредовать и выйти на звездную индивидуальность? Разве только природное тождество, единство рода человеческого? Как выйти на звездность человека во Вселенной, если единство его ограничено Землей? Тогда ведь действительно надо от общественной определенности отступить к ничтожности человека, чтобы затем выйти к его звездности во вселенских масштабах? И тогда именно общественный человек, облепивший Землю, несет в себе ничто. Следовательно, общественная сущность человека опосредуется одновременно его точечной ничтожностью в себе и светящей звездностью во Вселенной.