Почти_справились

— Я не сдал тебя. Не рассказал никому. Ни в полицию, ни родителям. Я просто смотрел. Год. Может, больше. Смотрел, как ты врёшь. Как улыбаешься. Как живёшь, будто ничего не было. И знал, что придёт день, когда ты будешь моей.

На моих глазах выступают слёзы, во мне бушует истерика и боль из-за воспоминаний.

Как он мог это знать? Значит, он следил за мной ещё давно. Но зачем? Смотреть, как я страдаю? Или что похуже?

— Зачем ты шёл за мной? — хрипло срываюсь. — В тот вечер. Зачем?

Он молчит. Смотрит так, словно решает, сказать правду или соврать.

— Потому что ты была красивая. И потому что ты была одна. А я не умею проходить мимо.

— И что теперь? — слёзы текут по щекам, и я не вытираю их. — Ты будешь молчать. А я что? Что я должна делать?

— Всё, что я скажу, — голос ровный, почти ласковый. — Это не так много, как кажется.

Слёзы текут, но внутри что-то цепляется за его слова. Он молчал. Год. Может, больше. Молчал, хотя мог разрушить мою жизнь одним звонком. Но он не просто так тут стоит. Не просто так молчит. Значит, ему что-то от меня нужно. Тревога нарастает.

Пару минут он просто стоит и смотрит на меня, затем хватает за ноги и притягивает к себе. От этого моя футболка задирается чуть выше живота, и я открываюсь перед ним.

Он нависает надо мной, ногами разводит мои бёдра шире. Его дыхание горячее, тяжёлое. Одной рукой он упирается в кровать у моего лица, а второй проводит по моим волосам. Сердце вот-вот выскочит из груди. Я не знаю, что делать, и не могу сопротивляться. Против него — бесполезно.

— Условия такие: я молчу, а ты делаешь всё, что я скажу. Если не будешь следовать этим правилам, то все узнают, кто ты есть на самом деле, — голос звучит тихо, почти доверительно.

— Ладно, — запинаюсь на буквах, ведь мне важно молчание о том вечере. Я его совсем не знаю и боюсь. Я даже не знаю его имени. Вообще ничего. Это разжигает во мне тревогу.

Он смотрит в мои глаза и проводит языком по верхней губе. Я чувствую, как растёт его напряжение, и по телу проходит неприятная дрожь.

— Хорошая девочка. Послушная. Я думал, с тобой будет сложнее договориться, — голос так же спокоен, словно он знал, что я скажу.

Его рука отпускает мои волосы и развязывает мои руки. Верёвка небрежно летит в сторону. Затем ладонью, медленно ведёт вниз по моей ноге, от колена до бедра. Его прикосновение такое горячее, что заставляет меня слегка вздрогнуть.

Он выпрямляется, стоя на коленях, и скользит по мне взглядом. В его зрачках мелькает что-то тёмное. Наклоняется, останавливается у моих губ. Дыхание тяжёлое. Одной рукой он берёт мои запястья и прижимает их к кровати над моей головой, второй — ведёт от ключиц вниз.

Я не могу пошевелиться и ничего сказать. Пытаюсь сопротивляться, но тело не слушается меня. Не потому что «поддаётся ему» — потому что оно онемело от верёвки и от страха. Я чувствую его пальцы и хочу исчезнуть. Стать маленькой. Стать ничем.

Он делает это молча. Быстро. Больно.

Я смотрю в потолок и считаю трещины. Одна. Две. Три. Где-то наверху, на седьмом этаже, снова кто-то ходит. Я думаю о том, что если закричу — соседи услышат. Но я не кричу. Не потому что не могу. Потому что боюсь, что он сделает хуже.

Когда он заканчивает, я чувствую только одно: холод. И тошноту. И где-то глубоко — стыд. Потому что в какой-то момент мне было... нет. Я не буду об этом думать. Никогда.

Он встаёт, накидывает на меня одеяло и говорит всё тем же ровным голосом:

— Оденься нормально, а то только возбуждаешь.

Я поспешно укутываюсь в одеяло и прижимаю колени к груди. Он только что сделал это со мной, даже не спросив и не предупредив. Сердце чуть успокаивается, но всё ещё нервно стучит. Мысли путаются в большую чёрную кучу.

Что дальше он прикажет мне делать? И скажет ли вообще, как его зовут?

Я даже не могу ничего сказать, в горле встал большой ком. Могу только смотреть на него ошарашенными глазами. Он тоже молчит, лишь смотрит на меня, потерянную. Тишина давит, и мне становится плохо.

Тело бросает то в жар, то в холод. Я опускаю голову на колени и закрываю глаза, пытаюсь дышать ровно, чтобы избежать панической атаки.

Он уходит куда-то и через пару минут возвращается со стаканом воды в руках. Протягивает его мне.

— Выпей, — приказывает.

Поднимаю голову и дрожащими руками беру стакан из его рук, делаю пару маленьких глотков. Чувство тревоги немного отпускает меня, но не пропадает полностью. Дыхание потихоньку выравнивается.

Не поднимаю на него глаз.

— Зачем ты так со мной? — дрожащим голосом.

— Чтобы ты поняла, что теперь моя и будешь слушаться меня. Куда бы ты ни пошла, я буду везде. Я всегда знаю, где ты, учти это. И если попытаешься сбежать, то я не буду с тобой нежен, — его голос становится мягким, но ровным.

Я тяжело вздыхаю и понимаю, что крупно влипла. Но мне нужно, чтобы никто не узнал, что действительно произошло в тот роковой вечер.

Мне снова становится нехорошо и не хватает воздуха. Я встаю с кровати, укутавшись в одеяло, и выхожу на балкон, открываю окно и глубоко вдыхаю.

Вечерний прохладный ветер обдувает меня, и становится чуть легче. Он всё это время стоит позади меня, оперевшись об угол стены, затем тихо подходит ко мне и протягивает открытую пачку сигарет.

— С ментолом. Как ты любишь, — смотрит на меня, в его взгляде мелькает какая-то нежность, которую он быстро гасит.

— Неприятно осознавать, что меня так хорошо знают, — говорю тихо, почти шёпотом.

Беру сигарету и поджигаю её. Это немного расслабляет меня и утихомиривает мысли. Но лишь немного.

Он не отвечает. Просто закуривает и стоит так, словно мы вообще незнакомцы, просто курящие на чьём-то балконе.

— Говорил же, что хорошо тебя знаю. Зря сомневалась, — тихим голосом.

— Не думала, что прям настолько хорошо. Хотя, смотря на тебя, можно ожидать чего угодно, — мой голос звучит чуть увереннее.

— И что же можно ожидать, глядя на меня? — улыбается одними губами и отходит чуть назад, чтобы я полностью осмотрела его.

— Явно ничего хорошего.

— Сама стонала, а теперь говоришь, что ничего хорошего. Остроумно, — стряхивает пепел в окно и смотрит на меня с холодным интересом.

От его слов мои щёки вспыхивают в румянце. Сам заставил меня, а теперь говорит, что я это сама.

Подонок.

Возможно, мне и было приятно. И это самое страшное. Потому что я не хотела. Я не давала согласия. А тело всё равно отозвалось. И теперь я не знаю, кто я после этого. И ненавижу себя за то, что не могу перестать думать о нём.

— Дурак.

Смеётся:

— Вот и призналась. Не нашла что сказать и решила сдаться. Умная девочка.

— В смысле «призналась»? Ты сам связал меня, пока я была в отключке, а потом сам, без предупреждения и спроса, вошёл. Думаешь, тебе могла сопротивляться та, кто в твоё плечо упирается? — раздражённо.

Бросаю окурок в пепельницу и смотрю в окно, отвлекаясь от мыслей, представляю, что я тут одна.

— Это было лишь предупреждение о том, что я настроен серьёзно и шутить с тобой не собираюсь, — выпрямляется и гасит окурок. Затем подходит ко мне сзади и берёт меня за шею, заставляя выпрямиться, полностью прижимая к себе.

Я делаю вдох, и он замечает это. Затем наклоняется и целует мою шею. Это действие заставляет меня напрячься и слегка вздрогнуть.

— Помни, я всегда рядом. Даже если ты меня не видишь. А теперь мне пора идти. Спасибо за приятное время, — отпускает шею и направляется к выходу.

Выйдя, закрывает за собой дверь. Я медленно падаю на колени и облегчённо выдыхаю. Моё напряжение потихоньку растворяется.

Наконец-то он ушёл.

Но теперь у меня новый страх. Я теперь всегда буду чувствовать его рядом, хоть и не видя. Его присутствие каждый раз будет ложиться на плечи и усиливать тревогу.

Отползаю назад и упираюсь спиной в стену, поднимаю взгляд в небо, где уже ярко светят звёзды. Сижу так неизвестно сколько минут.

Потом встаю. Ноги ещё дрожат. Подхожу к двери, чтобы закрыть на нижний замок, — и замираю.

На полу, прямо у порога, лежит букет. Красные розы, большие, дорогие. Кто-то поставил их у двери, прислонив к косяку. Я оглядываюсь — в подъезде никого. Тихо. Только где-то наверху, на седьмом этаже, снова шаги. Медленные. Спокойные.

Поднимаю букет. Под лентой — записка, сложенная вдвое. Почерк ровный, почти каллиграфический: «Ты всегда куда-то спешишь. А я жду. Лис».

Лис? Кто это? Я не знаю никакого Лиса. Может, ошибка?

Но на записке нет имени, только «Лис». И он говорит, что ждёт. Значит, он давно за мной наблюдает. Или ждёт, когда я его замечу.

Или это этот парень сверху?

Но он только что ушёл. И он бы не стал писать «Лис» — он сказал бы прямо. Или стал бы? Чтобы запутать? Я не знаю. Я больше ничего не знаю.

Захожу в квартиру, ставлю букет на пуфик и закрываюсь на нижний замок. Руки трясутся. Сначала сосед. Теперь это. Я не понимаю, что происходит.

Набираю Лике.

—

Привет, — говорю тихо.

—

Ты чего не спишь? — её голос сонный, но встревоженный. — Что случилось?

—

У меня под дверью букет. С запиской. «Ты всегда куда-то спешишь. А я жду. Лис». Ты знаешь, кто это?

—

Нет. Может, ошибся дверью?

—

Может.

—

Ира, ты какая-то странная. Точно всё нормально?

—

Да. Просто устала. Давай завтра встретимся, я расскажу.

—

Хорошо. Спокойной ночи.

—

Спокойной.

Отключаюсь и кладу телефон на тумбочку. Смотрю на букет. Красные розы. Красивые. Но от них почему-то холодно.

Глава 3

Узнай меня

Я просыпаюсь от вибрации телефона. Незнакомый номер. Сообщение: «Ты хочешь знать меня лучше? Приходи. Гвардейская 44, пятый этаж, кв. 25. Одна».

Смотрю на время — полдень. Я спала почти сутки. Тело тяжёлое, голова гудит. Но сообщение не выходит из головы. Гвардейская — это окраина, туда даже автобусы толком не ездят.

Я не должна ехать. После всего, что было, я не должна. Но что-то внутри тянет. Может, я хочу увидеть, где он живёт. Может, хочу понять, кто он. Может, просто хочу его увидеть.

Собираюсь быстро. Джинсы, кофта, кроссовки. Волосы в хвост. Смотрю на себя в зеркало — бледная, глаза красные.

Красавица.

По дороге телефон вибрирует снова: «Молодец, что решилась. Я жду».

Откуда он знает, что я уже еду?

Я оглядываюсь по сторонам. Никого. Но чувство, что за мной смотрят, не проходит.

Автобус тащится через весь город. За окном дома становятся серыми, люди — меньше. На остановке выхожу и иду по навигатору. Дворы пустые, детская площадка заросла травой, качели ржавые. Словно тут никто не живёт.

Нужный дом — пятиэтажка. Дверь в подъезд открыта. Внутри пахнет сыростью и старым деревом. Ступени в сколах, деревянный пол скрипит.

Поднимаюсь на пятый этаж. Двери — железные, деревянные, сломанные, чем-то изрисованы.

Вот нужная.

Ничем не отличается от остальных.

Рука замирает на ручке. Я делаю вдох и открываю. Дверь скрипит так, что звенит в ушах.

В квартире ни звука. Я прохожу в первую комнату — большая, серые стены, клочья обоев, стол и стул у окна. Больше ничего. Вторая комната — диванчик, две подушки, плед, кресло в углу. Пахнет сигаретами и сыростью, но есть какая-то жизнь.

Остаётся ещё одна комната и кухня. Открываю дверь — и замираю.

Детская. Яркие обои, хорошо сохранившиеся. Полка в углу с мягкими игрушками. Небольшой диванчик, шкафчик. И крючки. Много. Ряд за рядом. Железные, холодные, ввинченные в стену на разной высоте. У потолка, посередине, у пола. На них ничего не висит.

Крючки перед глазами, и меня трясёт.

Для чего они? Зачем так много? Неужели тут кого-то привязывали? Мучали? Били?

Делаю шаг назад и упираюсь во что-то. Точнее, в кого-то. Внутри всё обрывается. Я боюсь повернуть голову.

Чьи-то руки плавно ложатся на мои плечи.

— Рассматриваешь ходишь, да? — знакомый голос, с каким-то холодом.

Я стою как вкопанная. Чувствую, как он запускает руку в мои волосы и сжимает их, заставляя повернуть голову в его сторону.

— На меня смотри, когда говорю с тобой, — грубо и хрипло.

Под давлением его руки поворачиваюсь и ловлю взгляд. Он ухмыляется, но не ослабляет хватку. Я просто стою и не могу проронить ни слова. Внутри всё обрывается. Он будто это замечает. Долго смотрит, затем берёт моё лицо в руки и целует меня в губы. Резко, жадно. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он грубо оттягивает мою голову назад.

— Сучка, умеешь сопротивляться, — рычит.

Дыхание сбивается. Мысли собираются в тёмную тучу, перед глазами — крючки. Звон в ушах нарастает, ноги становятся ватными. Я смотрю на него ошарашенно, с недоумением и страхом. Его хватка в моих волосах слегка ослабевает, но не отпускает.

— Ладно ты, расслабься, тут нечего бояться. Мы здесь одни, — произносит он спокойнее, но всё ещё с горечью.

Он берёт мою руку и выводит меня из комнаты, ведёт в другую, жестом показывает садиться на диван и уходит куда-то. Я сажусь на край и опускаю голову в ладони, пытаюсь успокоиться. Немного прихожу в себя и вижу, как он заходит с двумя кружками горячего чая, протягивает мне одну и садится рядом.

— Пей, не бойся, это обычный чай, — замечает, как я рассматриваю кружку.

Делаю маленький глоток. Обычный чёрный чай, крепкий, но с сахаром он угадал.

Откуда такие знания?

Делаю ещё глоток, и внутри разливается тепло.

— Вот и молодец. Послушная девочка. Ты хотела больше знать обо мне — вот, меня Марк зовут.

Марк. Значит, Марк.

— Цветы были от тебя? — мой голос дрожит и звучит очень тихо.

— Какие цветы? Я что, на романтика похож? — наклоняется ко мне и сверлит тёмным взглядом.

— Не знаю, — запинаюсь почти на каждой букве.

— Нет. Я не романтик и никогда им не буду. А вот то, что за тобой там какие-то подарки, я узнаю кто это.

— Зачем? — проговариваю это так быстро, словно на разговор даётся ограниченное время.

— Затем. Так надо значит, — откидывается обратно на спинку дивана.

Я сижу на краю, сжимая остывающую кружку. Марк молчит. Смотрит в стену перед собой, и на его скулах играют желваки. Молчание становится густым, как смола.