Мой акушер-гинеколог. Двойная жизнь

Я аккуратно ввела тончайший силиконовый зонд в ротик малыша. Набрала в шприц два миллилитра густого янтарного молозива и начала медленно, капля за каплей, подавать питание в желудок.

И вдруг крошечный сфинктер желудка не удержал объем. Молозиво плеснуло обратно, раздражая незрелый надгортанник. Ребенок поперхнулся, втянул животик и рефлекторно замер — монитор тревожно пискнул: апноэ восемь секунд! Сатурация начала стремительно сползать вниз.

Я среагировала мгновенно: тонким катетером микроотсоса санировала ротоглотку, подушечкой пальца мягко провела по стопе малыша, стимулируя дыхательный центр, и переключила подачу питания на непрерывный шприцевой дозатор со скоростью полмиллилитра в час. Ребенок сделал глубокий, судорожный вздох, и розовая волна снова залила его щечки.

— Чисто, — выдохнула я.

Но датчик газов крови показал тревожное снижение парциального давления кислорода до 52 миллиметров ртутного столба. Молодой интерн ОРИТН тут же потянулся к жесткому контуру интубационной трубки:

— Сатурация падает! Надо снова интубировать на ИВЛ!

— Не смей! — я резко отвела его руку. — Повторная интубация на таких незрелых легких разрушит сурфактант и загонит ребенка в бронхолегочную дисплазию. Мы переходим на Infant Flow.

Я переключила модуль на щадящий двухфазный назальный CPAP Infant Flow с вариабельным генератором потока, выставив положительное давление конца выдоха ровно на пять сантиметров водного столба. Мягкие силиконовые канюли легли в крошечные ноздри. Нежная микропульсация расправила базальные альвеолы без баротравмы. Через минуту монитор звенел победными 96%.

Даниил не отходил ни на шаг. Он опустил руки в стерильных перчатках через силиконовые рукава внутрь кувеза.

— Посмотрим безусловные рефлексы, — негромко сказал он и протянул кончик своего мизинца к крошечной ладошке мальчика.

И произошло чудо. Крошечные сиреневые пальчики ребенка с поразительной, яростной жаждой жизни намертво сомкнулись вокруг пальца взрослого хирурга!

Даниил замер. Его широкая грудь дрогнула от сдерживаемого дыхания. В его глазах мелькнуло такое благоговение, от которого у меня перехватило горло. Не разрывая хватки малыша, он свободной рукой мягко накрыл мою ладонь, лежащую на стекле купола. Сквозь холодный пластик я почувствовала обжигающее тепло его пальцев. В эту секунду мы были не просто коллегами по смене. Мы держали жизнь вместе.

Вдруг на панели кувеза замигала желтая лампа перегрева: контакты реле залипли, и температура воздуха внутри подскочила до 38.2°C! Даниил среагировал мгновенно: личным ключом отщелкнул сервисную панель, перевел блок в ручной сервоконтроль по датчику кожи живота на 36.6°C и откалибровал термистор. Температура внутри капсулы замерла на идеальных 36.7°.

Я попыталась подняться к стойке мониторов, чтобы внести параметры в лист наблюдения. Но стоило мне оторваться от табурета, как в глазах потемнело. Ноги превратились в вату — жестокий адреналиновый откат после ночного марафона ударил по сосудам. Я покачнулась, теряя опору.

Даниил оказался рядом в доли секунды. Его сильные руки подхватили меня под мышки и талию, прижав к своей широкой груди, и осторожно опустили в глубокое мягкое кресло:

— Дыши, Снежана. Опусти голову. Я держу тебя. Никуда не упадешь.

Я уткнулась носом в ворот его свитера, жадно глотая кедровый запах, и впервые за много лет позволила себе не сопротивляться мужской силе.

Через пять минут экспресс-билирубинометр показал нарастание непрямого билирубина у малыша до 175 мкмоль/л от распада гематомы. Я развернула фиброоптическое одеяло BiliSoft, укутав тельце ребенка мягким синим светом 450 нанометров — метод «светового конверта» блокировал токсичность без изоляции глаз.

В дверях появился утренний зав. ОРИТН с претензиями по расходу плазмы. Даниил молча встал между нами, заслонив меня широкой спиной, и бросил на стол лист анализов:

— Два живых человека, коллега. Подпись в протоколе. Вопросы есть?

Заведующий молча поставил печать. Мы вышли победителями.

Коридор оперблока встретил нас утренней прохладой.

— Я... мне нужно в ординаторскую, забрать пальто и вызвать такси, — пробормотала я, пытаясь вернуть привычную маску официальной дистанции.

— Никакого такси, — отрезал Морозов, мягко придерживая меня за локоть. — Ты едва на ногах стоишь. Сначала чай.

В ординаторской царил сонный полумрак. Старый деревянный шкаф от сырости перекосило, и замок намертво заклинил мою куртку внутри. Я дернула ручку раз, другой, чувствуя, как на глаза от бессилия наворачиваются глупые слезы.

Даниил подошел сзади, осторожно снял мои пальцы с ключа и повернул меня к себе:

— Снежана, перестань воевать со всем миром. Садись на диван.

Он усадил меня на старый зеленый кожаный диван. Подошел к тумбочке, щелкнул кнопкой казенного электрочайника — спираль с сухим треском вспыхнула синим дымком и перегорела.

Морозов усмехнулся:

— Больничная классика. Но у меня есть кое-что получше.

Из нижнего ящика стола он достал раритетную вещь: тяжелую медную кованую джезву с длинной деревянной ручкой, стеклянную баночку с сухими травами и лабораторную спиртовку. Чиркнула спичка, заплясал живой синий язычок пламени. Даниил налил чистой родниковой воды из бутыли и бросил щедрую щепоть сбора:

— Горный чабрец, перечная мята и сушеная лесная земляника. Дед собирал в карельских лесах. Он говорил, что этот сбор выгоняет из костей любую стынь.

По комнате поплыл густой, дурманящий, летний аромат медовых трав и нагретой меди, мгновенно вытеснив запах спирта и карболки.

Даниил перелил темный янтарный настой в большую керамическую кружку и протянул мне. Я взяла её обеими руками — и тут меня накрыл запоздалый, колотящий озноб. Пальцы задрожали так сильно, что кипяток расплескался через край, обжигая кожу, а зубы выбили мелкую дробь.

Даниил не стал тратить слова. Он забрал кружку, поставил её на стол, сел рядом вплотную и накрыл мои ледяные ладони своими горячими, сильными руками. Он поднес их к своим губам, согревая мокрые от слез пальцы горячим дыханием:

— Тише, девочка. Всё кончилось. Вы выжили.

Я ждала упреков. Ждала жесткого столичного разбора: зачем полезла вслепую бужем, почему не сделала стандартную коникотомию? Но Даниил лишь расстегнул пуговицы на вороте мериносового свитера, который уже грел мои плечи, и аккуратно поправил мягкую ткань у самой моей шеи, застегнув верхнюю пуговицу.

— Тебе очень идет этот свитер, — тихо сказал он.

Внутри меня что-то оборвалось и растаяло. Каменное оцепенение, сковывавшее меня неделями, отпустило, плечи расслабились, и спазм в груди наконец растворился в живительном тепле.

Вдруг на журнальном столике завибрировал мой телефон. На экране высветился московский контакт: «Кирилл. Зав. ОРИТ».

Сердце оборвалось в ледяную пропасть. Меня замутило от ужаса перед знакомым ядовитым голосом, который три недели назад уничтожил мою репутацию.

Даниил увидел, как с моего лица сбежали последние краски. Не задавая вопросов, он протянул широкую ладонь, накрыл экран смартфона, сбросил вызов и нажал кнопку выключения питания.

Экран погас.

— Прошлое мертво, Снежана, — твердо сказал он, глядя мне в глаза. — Оно больше никогда тебя не тронет. Ты здесь. И ты дома.

Я сделала первый за три недели глубокий, свободный вдох.

— Почему ты остался здесь, Даниил? — тихо спросила я, глядя в окно. — С твоими руками тебя оторвали бы с руками в любой столичной частной клинике.

— Мой прадед, Андрей Васильевич Морозов, был земским акушером, — улыбнулся он. — На санях в буран ездил по хуторам, оперировал при керосинке. Дед учил меня по его записям: медицина — это служение там, где людям некуда больше бежать. А ты?

— А я выросла в военных гарнизонах Заполярья, — призналась я. — Отец был военным хирургом. Я всю жизнь кочевала по казенным углам и никогда не знала, что такое свой настоящий дом.

Горячий настой чабреца разлился по телу живительным теплом. Веки отяжелели. Моя голова сама собой опустилась на крепкое плечо Даниила. Он не отодвинулся — лишь бережно приобнял меня, удерживая плед.

Я провалилась в целительный сон на двадцать минут. А когда санитарка тихо стукнула в дверь, я проснулась оттого, что Даниил мягко улыбался, глядя на мой сонный румянец:

— Поспи еще, Снежана. Ты в безопасности.

Глава 4

Спустя два часа я спустилась на цокольный этаж за архивными бланками коагулограмм. В полутемном коридоре приемного покоя пахло сыростью, хлорной известью и застарелым больничным страхом.

Внезапно из смотрового бокса номер два донесся звон разбитого стекла и истошный крик санитарки:

— Врача! Сюда, помогите!

Я рванула дверь на себя.

На узкой кушетке в жестоких тонико-клонических судорогах билась молодая женщина в грязном, рваном болоньевом пальто. Вера, двадцать восемь лет, срок тридцать шесть недель. Её лицо было багрово-синюшным, челюсти сжаты с нечеловеческой силой, изо рта хлестала пенистая алая слюна от прикушенного языка. Судорожный спазм голосовой щели намертво перекрыл дыхание — эклампсический статус! Молодой дежурный интерн в панике жался к стене.

— Не стоять! — крикнула я, бросаясь к кушетке.

Я навалилась всем телом, с силой повернув голову и плечи женщины на левый бок, чтобы предотвратить захлебывание кровью. Металлическим шпателем с хрустом разжала сомкнутые зубы и завела упругий силиконовый воздуховод Гведела номер три.

Хриплый, свистящий вдох разорвал бокс.

— Кислород восемь литров в маску! — скомандовала я санитарке. — Реланиум десять миллиграммов внутривенно немедленно!

Судороги слегка отпустили, но мышцы шеи продолжали мелко подергиваться. В укладке смотрового бокса не оказалось готового раствора магнезии — процедурная сестра забыла пополнить запас.