Мой хирург. Земский крест

Степан глубоко вдохнул морозный утренний воздух, посмотрел на занимающуюся за рекой зарю и тихо запер дверь изнутри на тяжелый засов, оберегая мой покой и честь нашей больницы.

Я опустилась обратно на диван, укуталась в тулуп и закрыла глаза. Теперь я точно знала: пока Степан рядом — мы выстоим.

Глава

3

Я проснулась от запаха березового дыма и свежезаваренного чая с чабрецом.

На мне лежал тяжелый, пахнущий морозом и овчиной тулуп Степана. В узкое окно ординаторской било холодное, промытое до синевы утреннее солнце. Тело ныло после ночной трепанации, но в голове стояла звенящая ясность. Никакой столичной тревоги, никакого привычного гула Литейного проспекта — только мерное гудение топки за перегородкой да тихий скрип чьих-то шагов.

Я откинула овчину, поправила халат и пригладила волосы. Восемь утра. Время обхода.

В палате интенсивной терапии пахло камфорой. На высокой койке лежал Егор. Монитор, питавшийся от урчавшего во дворе дизеля, чертил ровную зеленую кривую пульса — семьдесят два удара. Дыхание парня было спокойным, повязка на виске оставалась безупречно сухой.

Возле кровати на табурете сидела пожилая женщина в выцветшем жакете — его мать, Марья Ивановна. Ее сухие узловатые пальцы побелели от напряжения, сжимая край пододеяльника. В ногах койки высился бригадир лесорубов Семеныч в тяжелых кирзовых сапогах, пахнущих дегтем.

Я подошла к изголовью, щелкнула фонариком и отвела веко парня. Зрачки сузились синхронно, живо. Следа ночной анизокории не осталось. Отек мозга отступал.

— Зрачковые рефлексы в норме, — сказала я мягко. — Угроза смещения ствола миновала.

Женщина вздрогнула, подняла на меня заплаканные глаза и вдруг соскользнула с табурета прямо на крашеный пол, пытаясь обнять мои колени:

— Доченька... Родная... Сказали, из самого Питера приехала, ночью впотьмах голову ему шила... Живой он!

Казенный регламент обхода рассыпался. Я мгновенно опустилась на колени рядом с ней, настойчиво поднимая ее под локти:

— Марья Ивановна, перестаньте, встаньте. Мы сделали то, что были обязаны. И жив он благодаря Степану Андреевичу — это его руки держали фрезу.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Яров — в свежем хирургическом костюме, чисто выбритый, с мокрыми после умывальника волосами. Мать Егора всхлипнула и шагнула к нам, сгребая обоих в одно горячее объятие.

Мы со Степаном оказались прижаты друг к другу лицом к лицу. Мой лоб уткнулся в жесткую ткань его ворота, и сквозь нее я отчетливо услышала глухой, мощный стук его сердца. Его ладонь легла мне на спину, бережно поддерживая, и по позвоночнику пробежала обжигающая волна тепла. Он не отстранился, пока женщина не разжала руки.

Семеныч кашлянул в кулак и торопливо вытащил из штормовки пухлый белый конверт:

— Степан Андреич... Мужики с делянки собрали. За Егорку. Сколько наскребли. Возьми, ради Христа. На лекарства, на жизнь...

Лицо Ярова окаменело. Густые брови сошлись к переносице:

— Ты в уме, Семеныч? С каких пор я за кровь оброк беру? Убери.

Бригадир растерянно замер. Я коснулась локтя Степана, гася его гнев, и повернулась к лесорубу:

— Степан Андреевич прав, денег мы не берем. Но ночью дизель сжег весь резерв топлива. Если упадет городская подстанция, у нас погаснут аппараты в реанимации и родильном. Хотите отблагодарить — привезите больнице солярку. Тонну зимнего дизеля.

Бригадир с размаху хлопнул себя по бедрам:

— Да чтоб мне провалиться! К полудню цистерна леспромхоза будет во дворе! Лично за баранку сяду!

На койке послышался шорох. Егор зашевелился, приоткрыл глаза и тяжело закашлялся — трахея была раздражена трубкой наркозного аппарата. При каждом толчке внутричерепное давление грозило подскочить и сорвать шов.

Степан среагировал мгновенно: его тяжелая ладонь легла на грудину парня, надежно фиксируя диафрагму:

— Тише, лесоруб. Не напрягайся.

Я достала из лотка стерильное персиковое масло:

— Дыши носом, Егор. Горло сейчас отпустит.

Две масляные капли смягчили спазм глотки. Парень обмяк, нащупал руку матери и еле слышно прошептал:

— Спасибо... доктор...

Когда мы вышли в ординаторскую, на столе уже высилась плетеная корзина под вышитым льняным рушником. Возле нее переминались старшая сестра Вера и санитарка тетя Клава. От корзины шел одуряющий аромат свежего сдобного теста, топленого масла и творога.

— Марья Ивановна напекла, шанежки зареченские... — робко пробормотала тетя Клава. — Мы вот не знаем, Анна Сергеевна, кушаете ли вы такое... Вы ведь из столицы, у вас там круассаны небось...

Чиновничья дистанция грозила заморозить отношения. Я сдернула рушник, взяла обеими руками пышущую жаром шанежку и откусила сразу половину. Румяная корочка хрустнула, обнажая тающий творог.

— Господи, тетя Клава, — выдохнула я с набитым ртом. — Никакой Париж рядом не стоял! Ставьте чайник, живо!

Ординаторская наполнилась радостным смехом. Стена отчуждения рухнула.

В разгар чаепития в дверь влетел дежурный терапевт:

— Степан Андреевич, Анна Сергеевна! В четвертой палате дед Федот буянит! Тахиаритмия под сто шестьдесят, а он сестру со шприцем кордарона костылем гоняет! Требует Ярова!

Мы поспешили в терапию.

На сетчатой койке сидел жилистый старик с копной белых волос и свирепыми бровями. Он хрипел, упершись рукой в бок, а клюкой грозно целился в угол:

— Не дамся! Колют воду! Только Степка знает, где у меня в груди заедает!

Степан спокойно перехватил клюку, опустил ее и сел на край кровати:

— Федот Кузьмич, прекрати бунт. Познакомься: наш новый главный врач, Анна Сергеевна, светило из Петербурга. Она лично этот укол разработала. Откажешься — гостью кровно обидишь.

Дед прищурился, оглядел меня с ног до головы, заметил, как Степан придерживает меня за талию, пропуская к постели, и хитро осклабился:

— Ишь ты... Так это невеста твоя, Степушка? Что ж молчал? Ну, раз Степанова невеста — коли, красавица! Под твою руку я хоть под поезд лягу!

Щеки у меня вспыхнули пунцовым жаром. Степан кашлянул в кулак, пряча улыбку, но опровергать слова старика не стал. Я перетянула жгутом сухую вену и плавно ввела кордарон. Через минуту бешеный ритм под моими пальцами начал сменяться мерной, ровной волной.

— Вот... рука легкая, — забормотал старик, смежая веки. — Земская баба...

На обратном пути через парк навстречу нам выбежал взмыленный завхоз Михалыч:

— Анна Сергеевна! Прачечная встала! В барабане подшипник разнесло в пыль! Белье стирать нечем, а казначейство денег не дает!

В этот момент больничные ворота распахнулись: во двор с ревом вкатился бензовоз леспромхоза, а за ним — кран-манипулятор с мужиками. Семеныч спрыгнул на землю:

— Принимай тонну арктической солярки! А с мотором чего воете? Сдергивайте барабан на платформу! К вечеру на базе токари новый вал выточат и японские подшипники запрессуют. Век простоит!

Лесорубы споро скрутили мотор. Беда разрешилась за пять минут.

На крыльце я перевела дух, опершись о перила:

— Степан... Надо попросить Михалыча поставить раскладушку в кабинете. Не могу же я вечно занимать диван в ординаторской.

Степан вынул из кармана связку ключей на медном кольце:

— Никаких раскладушек, Анна. В глубине парка стоит служебный флигель главврача. Земский сруб, мореная лиственница. Забирай чемоданы. Я помогу протопить и обустроиться.

* * *

Флигель прятался в чаще вековых лип. Добротный одноэтажный дом на бутовом фундаменте, с резными карнизами, простоял под замком два года. Ступени поросли бархатным мхом и утопали в палой листве.

Степан вставил ключ в массивный висячий замок. Металл заскрежетал, раздался звонкий щелчок — ушко ключа обломилось в скважине.

— Закисло, — буркнул он.

— И что делать? До понедельника ждать слесаря? — поежилась я. Вечер стремительно леденел.

Степан отступил на шаг, повел плечами и всем своим стокилограммовым весом коротко ударил в дверь плечом. Раздался оглушительный треск вырываемых скоб, звон лопнувших гвоздей — и створка с грохотом распахнулась.

— Перед уходом новый засов врежу, — усмехнулся он. — Заходи.

В горнице царил сырой могильный холод. Пахло пылью и сухой полынью. Сквозь мутные стекла синел вечер, очерчивая круглую голландскую печь из красного кирпича и железную кровать.

Степан сбросил куртку, оставшись в ситцевой рубахе с расстегнутым воротом. Отыскал в сенях веник, ведро, распахнул форточки и за десять минут мощными движениями вымел паутину, смахнул вековую пыль с подоконников и широких половиц.

Он открыл чугунную дверцу печи, бросил бересту и чиркнул спичкой. Пламя занялось, но через секунду из жерла повалил едкий сизый дым, заполнив комнату. Мы оба зашлись кашлем.

— Тяги нет, — констатировал Степан, заглядывая во вьюшку. — За лето стрижи гнезд набили, трубу забило сажей.

Он вышел и вернулся с пудовой чугунной гирей на стальном тросе. Через минуту с крыши донеслись тяжелые шаги. В кирпичном нутре печи что-то ухнуло, заскрежетало, раздался удар — и в поддувало с грохотом рухнул ком сажи и веток. В трубе проснулся утробный, гудящий вой живой тяги.

Спустившись с чердака перепачканный копотью, Степан заложил березовые поленья из сеней. Но промерзшие дрова лишь зашипели серым паром и начали гаснуть.

— Отсырели насквозь.

Он ушел во двор и вернулся с огромной охапкой смолистых сосновых чурок из личной бани. Топориком наколол их на тонкую щепу, уложил пирамидой и поднес спичку.

Сухая сосна вспыхнула порохом. Огонь взревел, колосники раскалились до вишневого свечения, кирпичные бока печи стали медленно отдавать накопленный жар. По горнице поплыло живое хвойное тепло.

Но от двойных рам тянуло холодом — занавески вздрагивали от ветра.

Степан достал моток шерстяного войлока, штапики и молоток. Встав на колени перед подоконником, он принялся аккуратно пробивать пазы. Я опустилась рядом, подавая гвоздики. Его твердое плечо касалось моего, от его разгоряченного тела веяло жаром и таежной хвоей. Вскоре сквозняк затих, и в комнате воцарилась прозрачная тишина, нарушаемая лишь треском углей.

— Пойду сундук принесу, — поднялся он.

— Я помогу!

На крыльце стоял мой сундук с монографиями и архивными выписками. Я ухватилась за ручку, потянула, каблук попал на трухлявый край ступени. Доска с треском проломилась, нога соскользнула, и я полетела спиной вниз на острые камни.