Мой кардиохирург. Сердечный ритм

— Мы? Вы уже не стремитесь в Цюрих, доктор Северский?

— В Цюрихе скучно, — в его глазах блеснула искра. — Там нет директоров, которые бьют фибрилляцию кулаком и взламывают сейфы ради пациента.

Я улыбнулась. Напряжение дней отпустило.

Вдруг в кармане халата требовательно запищал селектор. Я нажала кнопку связи:

— Лазарева слушает.

— Ксения Андреевна! — раздался задыхающийся голос дежурного врача ОРИТ. — Седов! На мониторе быстро растет глубокий отрицательный зубец T во втором и третьем отведениях! Подострый тромбоз стента!

Мы с Богданом одновременно сорвались с места, бросившись к дверям лестницы. Впереди была долгая бессонная ночь.

Глава

3

В палате реанимации стоял специфический полумрак, рассекаемый лишь изумрудным свечением мониторов Mindray и мерным, убаюкивающим шелестом инфузоматов. Часы на стене показывали два часа ночи. На функциональной кровати лежал Михаил Седов. После перенесенного трансмурального инфаркта и стентирования ствола левой коронарной артерии кобальт-хромовым стентом Xience Sierra он находился под медикаментозной седацией, но на электрокардиографической кривой во втором и третьем стандартных отведениях продолжала нарастать подозрительная инверсия зубца T.

Дежурный реаниматолог Заславский, ссутулившись на стуле у сестринского поста, лениво потирал слипающиеся глаза.

— Ксения Андреевна, вы напрасно требуете брать кровь на коагулограмму каждый час, — проворчал он, зевая. — Отрицательный зубец T — это классический синдром реперфузии после открытия крупного сосуда. Зачем каждые шестьдесят минут колоть вену? Мы только насажаем гематом на гепарине. Регламент предписывает контроль раз в четыре часа.

— В этой палате стандартные регламенты спят, доктор Заславский, — я подошла к кровати, натянув смотровые перчатки. — Посмотрите на микроколебания сегмента ST на мониторе высокого разрешения. Гепарин не держит гемостаз: кровь у постели свернулась за три минуты вместо семи. Если стент Xience Sierra закроется тромбом на фоне нашей беспечности, больного мы уже не вернем. Подключайте экспресс-анализатор VerifyNow. Анализ на реактивность тромбоцитов я заберу сама.

Заславский торопливо поднялся, смущенный ледяной категоричностью моего тона.

От кондиционера реанимации тянуло холодом, мелкая дрожь пробирала плечи сквозь тонкую ткань хирургического костюма. Внезапно на мои плечи опустилось тяжелое, пахнущее можжевельником и стерильным хлопком тепло.

Богдан Северский бесшумно подошел сзади и набросил на меня свой темно-синий шерстяной свитер крупной вязки. Опустившись рядом на корточки, он поставил на прикроватную тумбу стальной термос и протянул мне дымящуюся кружку:

— Пей, Лазарева. Горячий куриный бульон. Если генеральный директор свалится в голодный обморок прямо на монитор, спасать клинику будет некому. Это официальное предписание медицинского директора.

Его загрубевшие пальцы хирурга на мгновение коснулись моей шеи, поправляя шерстяной ворот. В груди сладко екнуло, сбив дыхание.

— Вы злоупотребляете полномочиями, Богдан Алексеевич, — прошептала я, обхватив горячую чашку пальцами.

— Я забочусь об основном капитале института, — усмехнулся он в полумраке. — Ты упряма точно как твой отец. Тот тоже мог оперировать сутки на одном сладком чае, пока ноги не отнимались.

Внезапно шприцевой дозатор B.Braun на инфузионной стойке издал резкий визгливый сигнал тревоги: «Error: Line Occlusion». Давление Седова на экране подскочило со 110 до 160 на 100.

— Перегиб линии нитроглицерина! — я мгновенно отставила бульон. Пациент во сне непроизвольно подвернул кисть, сдавив тонкую пластиковую трубку. — Держи руку, Богдан! Фиксируем лучезапястный сустав лонгетой. Xience Sierra встал всего несколько часов назад, скачок давления опасен диссекцией краев!

Северский бережно, но железно зафиксировал руку дальнобойщика, пока я расправляла систему и прокачивала болюс вручную. Давление плавно вернулось к безопасным 115 миллиметрам ртутного столба.

Оставив Заславского у постели, мы вышли на сестринский пост. Дежурная медсестра Катя при нашем появлении испуганно спрятала под стойку синюю папку.

— Катя, покажите журнал учета группы «А», — спокойно потребовала я.

— Ксения Андреевна... Инна Сергеевна Кострова вчера лично изъяла накладные на магниевые скаффолды Magmaris, — едва слышно пролепетала девушка. — Велела подписать акт списания как бракованных. Сказала, что в понедельник их заберет курьер фонда Воропаева для передачи в «Эстетик-Премиум».

Я открыла дубликат ведомости: Кострова пыталась украсть два инновационных биорезорбируемых детских скаффолда стоимостью почти миллион рублей.

— Ни один стент из клиники не уйдет. Изъятие отменено моим приказом, — отрезала я и жестом позвала Богдана в ординаторскую.

В пустой ординаторской горел лишь негатоскоп. Богдан щелкнул тумблером, и на матовом экране проступили контрастные снимки сложнейшей бифуркации ствола левой коронарной артерии Седова.

— Смотри на анатомию, Ксения, — тихо произнес Северский, встав за моей спиной. — Истинное бифуркационное поражение Medina 1,1,1. Я выполнил DK-crush — Double Kissing Crush. Сначала предимплантационное раздавливание первого стента в устье огибающей артерии, затем пошаговую проксимальную оптимизацию POT баллоном четыре миллиметра и финальный киссинг. Контрольный фракционный резерв кровотока FFR — ноль девяносто четыре. Идеальное русло.

— Чистейшая работа, — искренне выдохнула я, завороженно глядя на геометрию сосудистого древа. — Отец гордился бы тобой. А меня он держал подальше от своей клиники, считая, что здесь я гожусь только для экономических смет.

Богдан покачал головой. Подойдя к сейфу, он достал пожелтевшую папку с чертежами и положил передо мной: «Проект детского кардиоцентра имени Елены Лазаревой». На титульном листе рукой отца фиолетовыми чернилами было размашисто выведено: «Для Ксюши».

— Он строил этот корпус для тебя, Ксения, — глухо сказал Богдан. — Назвал в честь твоей мамы. И в долги перед фондом залез, закупая детскую реанимацию высшего класса. Он не умел говорить нежных слов, но жил ради тебя.

Слезы обожгли ресницы. Пять лет я носила в себе глухую обиду на отца, думая, что он вычеркнул меня из профессии, а он все эти годы берег для меня главное дело своей жизни.

В этот момент анализатор VerifyNow на столе пискнул, выдав красный лог: «PRU 285: High On-Treatment Platelet Reactivity».

— Проклятье! — вскрикнула я, мгновенно забыв о слезах. — Норма меньше ста восьмидесяти! Стандартный плавикс у него вообще не работает! Генетическая мутация изофермента CYP2C19*2 — полная резистентность к клопидогрелу! Внутри стента прямо сейчас кристаллизуется фибрин!

— Нужен прямой блокатор рецепторов P2Y12, — мгновенно отозвался Богдан. — Брилинта!

— Растирай в ступке две таблетки по девяносто миллиграммов в пыль! — скомандовала я. — Вводим тикагрелор нагрузочной дозой сто восемьдесят через желудочный зонд!

Мы влетели в палату. Седов во сне начал метаться, рефлекторный спазм сжимал глотку. Богдан бережно придержал голову больного, а я скользящим движением провела тонкий силиконовый зонд по нижнему носовому ходу на акте глотания. Фонендоскоп на эпигастрии подтвердил четкий толчок воздуха. Через шприц Жане белая взвесь тикагрелора ушла в желудок.

Отсчет пошел. До начала действия препарата оставалось девяносто минут.

* * *

К четырем часам утра больница погрузилась в звенящую, хрустальную тишину. Коридор реанимационного блока тонул в синем аварийном свете. Я вышла из палаты, намереваясь дойти до ординаторской, но ноги внезапно стали ватными. Острая пульсирующая боль прострелила затылок, в глазах поплыли радужные круги, пол под ногами опасно накренился.

Я потянулась к металлическому поручню на стене, но онемевшие пальцы соскользнули со стали.

Сильные руки подхватили меня под локти в сантиметре от пола. Богдан прижал меня к своей груди, удерживая от падения:

— Тише, Лазарева. Я держу. Вдохни глубоко.

Его сердце билось тяжело и ровно прямо под моим ухом. Запах можжевельника, кофе и сухого тепла окутал меня, смывая нарастающую панику.

— Голова... просто закружилась, — пробормотала я, пытаясь высвободиться, но он не разжал объятий, увлекая меня в ординаторскую и усаживая на кожаный диван.

— Сиди смирно, — скомандовал он.

Встав сзади, Богдан положил свои широкие горячие ладони мне на основание шеи. Я невольно вздрогнула и попыталась отстраниться:

— Северский, прекратите. Это нарушение субординации.

— Помолчи минуту, Ксения. У тебя каменные трапециевидные мышцы и спазм затылочных нервов после бессонной ночи и работы в свинцовом фартуке.

Его сильные пальцы мягко и безошибочно нажали на триггерные точки у основания черепа. Боль обожгла затылок и вдруг растаяла, уступив место пьянящей, горячей волне расслабления. Мое тело предательски обмякло, голова откинулась назад, коснувшись его груди. Тихий вздох облегчения сорвался с моих губ. Пальцы Богдана замерли в моих распущенных волосах, став удивительно нежными.

— Этому приему меня научил Андрей Петрович в девятом году, — негромко произнес он над моим ухом. — Я тогда чуть не отключился после пятичасового шунтирования. Он сказал: береги руки и шею, сынок, они чужие жизни держат. Закрой глаза, Ксюша. Подыши.

— О тебе говорят, что ты женат на операционной, — прошептала я, чувствуя его размеренное дыхание у своего виска. — Кого ты потерял, Богдан?

Его пальцы на секунду напряглись. Повисла тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции.

— Восемь лет назад. Ее звали Марина, — глухо заговорил он. — Острое расслоение восходящей аорты. Мы были в райцентре. Районный начмед три часа согласовывал платную скорую помощь для перевода в область, вымогал деньги. Она умерла у меня на руках на больничной кушетке. Андрей Петрович тогда буквально вытащил меня из петли. Он привез меня сюда и сказал: «Хочешь отомстить смерти — встань к столу и режь ее каждый день». Поэтому я зубами вцеплюсь в эту клинику. Я не позволю торгашам убивать здесь людей.