Мой психиатр. За чертой страха

Орлов снял массивную черную трубку и включил громкую связь.

В тишине отчетливо раздался вкрадчивый, ядовитый голос начмеда Дятлова:

— Роман Андреевич... Добрый вечер. Полагаю, вы наигрались в благородство на крыше. Докладываю: Зубов написал докладную о вашем самоуправстве. Утром я вылетаю в министерство и департамент за окончательной визой на закрытый специнтернат и санкцией на ваше увольнение. А по возвращении лично возглавлю внеочередную экспертную комиссию. Белозеров отправится в интернат, а вы вылетите из медицины с волчьим билетом за халатность и нападение на персонал. Выбор за вами, доктор.

Роман стоял прямо, глядя в темное окно. Его лицо окаменело, но в глазах плясали холодные стальные искры. Спокойно, с убийственной четкостью он отчеканил в мембрану:

— Только через мой труп, Григорий Иванович. До встречи на комиссии.

Он с глухим стуком опустил трубку на рычаг. Затем повернулся ко мне, подошел к дивану и протянул руку, крепко сжав мои пальцы:

— Ну что, майор Соколова... Впереди настоящий бой.

Я посмотрела в его глаза, чувствуя, как внутри расправляет плечи прежний офицер спасательной службы, и сжала его горячую ладонь в ответ:

— Мы примем этот бой вместе, доктор Орлов. До победного конца.

* * *

Раннее осеннее солнце пробивалось сквозь золотую листву вековых лип, расчерчивая паркет моей палаты на третьем этаже теплыми янтарными полосами. За высоким стрельчатым окном тихо шелестел умытый ночным дождем старинный парк. Воздух пах сырой землей, корой, прелыми листьями и удивительным, почти забытым мною покоем.

Впервые за долгие полгода я проснулась без привычного железного обруча головной боли. Стены исторического кирпичного корпуса больше не казались мне братской могилой или рухнувшей бетонной плитой, готовой раздавить грудь. В комнате витал тонкий, горьковатый аромат белой садовой хризантемы, заботливо оставленной ночной дежурной сестрой на прикроватной тумбочке.

Короткий, уверенный стук в дверь заставил меня встрепенуться.

Я успела натянуть серый вязаный свитер и подойти к порогу, когда дверь мягко открылась. На пороге стоял Роман Орлов. В распахнутом белоснежном халате поверх темно-синей рубашки без галстука, с двумя большими дымящимися керамическими кружками свежесваренного кофе в руках. От него исходило густое, надежное ощущение утренней бодрости, чистоты и мужской силы.

— Доброе утро, Инга, — произнес он, и в его темных глазах блеснула теплая улыбка, хотя черты лица сохраняли привычную врачебную строгость.

Я неловко отступила назад на шаг, сжимая край свитера:

— Доброе утро, доктор Орлов. Вам не стоило рисковать репутацией отделения и приходить сюда. Я здесь по ведомственному направлению на реабилитацию, фактически — надзорная пациентка после острого срыва. Если начмед Дятлов увидит вас со мной...

Роман мягко перешагнул порог, поставил одну кружку на круглый журнальный столик, а второй рукой протянул мне аккуратно сложенный, накрахмаленный белый медицинский халат и массивный немецкий фонендоскоп с хромированной мембраной:

— С надзором покончено, майор Соколова. С восьми утра вы официально зачислены в штат кризисного отделения приказом заведующего как врач-консультант, старший специалист по острым психическим травмам. Мы начинаем утренний обход. Мне нужен рядом соратник и коллега высшей пробы, а не запертая в четырех стенах пациентка. Пейте кофе, надевайте халат. И поверьте: этот белый цвет вам невероятно идет.

В горле у меня потеплело. Это было не просто формальное назначение — это был акт безоговорочной мужской и профессиональной веры, вернувший мне чувство собственного достоинства.

— Начмед сотрет нас в порошок, если узнает, что вы допустили меня к историям болезни без его визы, — негромко возразила я, принимая прохладную, хрустящую ткань халата.

— Дятлов сегодня в семь утра умчался служебной машиной в министерство и горздрав — выбивать министерскую визу на немедленный перевод Белозерова в интернат и санкцию на моё увольнение, — усмехнулся Роман. — Алёна Васильевна доложила: комиссию он в бешенстве перенес на завтрашнее утро. Так что у нас есть ровно сутки, чтобы найти железобетонные улики и спасти Петра Сергеевича. А здесь, на третьем этаже, командую я. Жду вас в коридоре через пять минут.

Когда я вышла на сестринский пост в белоснежном халате с фонендоскопом на шее, отделение уже жило утренней размеренной жизнью. Пациенты с тревожными расстройствами и неврозами неторопливо выходили в холл на утреннюю гимнастику. Пожилая учительница литературы из четвертой палаты робко подошла ко мне, протягивая скромный букетик желтых хризантем:

— Спасибо вам, доченька... Мы все видели вчера из окон. Вы спасли Петра Сергеевича.

Я тепло коснулась ее сухих пальцев, благодаря за цветы, но в этот момент из дальнего конца коридора бегом примчался санитар Миша с побелевшим лицом:

— Роман Андреевич! У Белозерова капельница встала! Катетер забился, старик мечется, давление скачет за сто восемьдесят!

Орлов рванул вперед, но офицерские рефлексы сработали быстрее: на ходу перехватив со стола манипуляционной флакон гепаринизированного раствора со стерильным шприцем, я первой вбежала в палату интенсивной терапии.

Белозеров тяжело хрипел, судорожно вжимаясь в простыни. Пластиковая трубка инфузомата застыла, у самой канюли подключичного катетера чернел кровяной сгусток.

— Спокойно, Миша, отойди от стойки, — скомандовала я, пережимая фиксатор.

Точным, ювелирным движением безыгольного шприца я осторожно промыла просвет подключичного катетера микродозой гепарина, вымывая микротромб на стерильную марлю, и плавно перезапустила инфузию со скоростью сорок капель в минуту. Монитор мягко пискнул, кривая пульса выровнялась, дыхание старика стало глубже и свободнее.

— Тромбоз ликвидирован, эмболия исключена, — выдохнула я, сбрасывая салфетку в лоток.

Орлов, замерший в дверях палаты, смотрел на мои пальцы с неприкрытым восторгом:

— Секунда в секунду. Майор Соколова, снимаю шляпу перед вашей реакцией.

Белозеров приоткрыл мутные, воспаленные веки. Увидев склонившиеся над ним белые халаты, он в паническом ужасе вжался в подушку, закрываясь худыми дрожащими предплечьями:

— Не надо... Не колите меня! Я всё подпишу, только не отнимайте разум!

Роман мгновенно отступил на полшага назад, понимая, что крупная фигура врача может усилить бред преследования. Я опустилась на краешек кровати, осторожно взяла его ледяные, исхудавшие пальцы в свои теплые ладони и заговорила тем самым низким, бархатистым голосом, который вчера удержал его над бездной:

— Петр Сергеевич. Посмотрите на меня. Никаких уколов больше не будет. Вы в безопасности, в кризисном отделении доктора Орлова. Я Инга. Вспомните Набережную.

Взгляд зодчего медленно сфокусировался на моем лице. В выцветших голубых глазах вспыхнуло ясное, осмысленное человеческое сознание. Он судорожно сжал мои пальцы своими высохшими руками:

— Инга... Вы спасли меня от пропасти... Они вливали мне этот яд три недели. Дятлов твердил, что я выжил из ума, но им нужно было одно — чтобы я сам шагнул с высоты и оставил им мастерскую на Набережной!

Это была полная победа. Юридически безупречный контакт с потерпевшим в присутствии двух свидетелей-врачей.

Мы вышли в процедурную, чтобы скорректировать детокс-терапию. Старшая медсестра Алёна Васильевна открыла металлический сейф, достала журнал сильнодействующих средств и с тревогой покачала головой:

— Роман Андреевич, центральная аптека заблокировала утреннюю заявку на цитиколин и церебропротекторы. Завскладом передал: начмед наложил личный письменный запрет на шестую палату.

Орлов даже бровью не повел. Достав из кармана ключ на цепочке, он открыл тяжелый кафедральный сейф в углу:

— Это мой личный резерв для клинических исследований. Берите оригинальный швейцарский церебролизин, Алёна. Мы очистим Белозерову мозг до хрустального блеска, и никакой начмед нам не указ.

В эркерном холле тихо звучал ноктюрн Шопена из старенького приемника на посту. Я стояла у широкого трехстворчатого окна, глядя на золотую липовую аллею. Роман неслышно подошел сзади, его широкая ладонь на мгновение легла мне на плечо, обдавая теплом:

— Спасибо вам, Инга. Вы вернули человеку рассудок одним своим голосом.

Я подняла глаза и увидела в его взгляде не просто уважение старшего коллеги, а глубокое, трепетное восхищение мужчины. Электрическая теплая волна пробежала по коже, связывая нас невидимой нерушимой нитью.

Глава

4

В полдень я вернулась в палату архитектора с диктофоном и чистым блокнотом. Капельница размеренно отсчитывала прозрачные капли. Белозеров сидел на подушках, его щеки слегка порозовели, дыхание стало глубоким и ровным.

— Петр Сергеевич, — тихо начала я, присаживаясь на стул рядом. — Нам нужно бережно восстановить хронологию событий до вашей госпитализации.

Старик тяжело помрачнел, отворачиваясь к стене:

— Оставьте меня, голубушка... Голова гудит. Объявят сумасшедшим, чертежи сожгут, сгноят в специнтернате...

Я не стала настаивать на медицинских расспросах. Мягко коснулась его локтя:

— Петр Сергеевич, забудьте на минуту о врачах. Расскажите мне про особняк Савина. Как вам удалось рассчитать нагрузку купола ротонды без единой промежуточной колонны?

Глаза зодчего вспыхнули чистым творческим огнем. Психологический блок разрушился моментально. Он пересел в кресло к столику, схватил мягкий графитовый карандаш и принялся набрасывать схему сводов, путаясь в датах:

— Это было... в восьмидесятом? Нет, позже...

— В девяносто первом, Петр Сергеевич, — подсказала я, раскрывая принесенный архитектурный справочник. — Набережная, двенадцать. Бывший особняк купца Савина. Вы реставрировали его под художественный центр.

— Точно! — старик звонко ударил ладонью по столу. — Девяносто первый! Мастерская моя там, на четвертом этаже под световым фонарем! А в кожаном портфолио чертежей, которое я чудом успел забрать из дома в свой чемодан перед облавой, рядом с особняком хранится студенческий дипломный проект тысяча девятьсот семьдесят пятого года — генеральный план подземных инженерных коммуникаций и дренажной сети нашей Больницы номер двенадцать! Я ведь сам рассчитывал здешние дренажные коллекторы и ливневки, знаю каждый подземный колодец и каждый метр старой кирпичной кладки!

Память разворачивалась стремительно, возвращая имена и детали:

— За две недели до больницы ко мне пришел вежливый молодой человек в дорогом пальто. Назвался инспектором благотворительного фонда «Забота». Обещал субсидию на реставрацию. А с ним — частный нотариус с тяжелым золотым перстнем на пальце. Руслан Кравцов! Он требовал подписать дарственную на мастерскую в обмен на пожизненное содержание в элитном пансионате. Я выгнал их взашей. На следующий вечер у меня потемнело в глазах после чашки чая, вызвали платную неотложку... и я очнулся уже здесь, привязанный к койке!