Мой хирург-ортопед. Золотой сустав

— Алина, посмотри мне прямо в глаза. Чувствуешь мои пальцы?

Девочка судорожно втянула носом воздух, ее зрачки сфокусировались на моем лице:

— Тепло… как будто иголочки колют…

— Сожми мой палец. Попробуй сама. Сожми!

Алина зажмурилась, слезы брызнули из ее глаз, и ее большой палец слабо, но отчетливо и упруго согнулся вокруг моей фаланги.

Сигнал монитора смягчился. Пульс плавно пополз вниз: сто десять… девяносто… семьдесят шесть.

— Жива… — прошептала Алина, и слезы покатились по ее щекам. — Доктор Лера… спасибо вам…

Максим шумно перевел дух. Его широкая ладонь на мгновение опустилась мне на плечо, и через ткань халата я почувствовала благодарное, обжигающее тепло его пальцев.

И в этот миг дверь палаты с грохотом распахнулась.

На пороге стояла тренер Тамара Васильевна Воронова. В мокром от дождя расстегнутом пальто, седые волосы выбились из строгого узла, а в глазах полыхала бешеная, отчаянная ярость:

— Что вы сделали с моим ребенком?!

* * *

— Тамара Васильевна, здесь реанимационный бокс, — ровным, ледяным голосом произнес Максим, заслоняя собой кровать Алины. — Наденьте бахилы и говорите тише.

Воронова шагнула вперед, швырнув на пост медсестры кожаную папку:

— Не учи меня, Беркут! Я звонила в Москву. Решетников поднял на ноги министерство. Ты полез в колено олимпийской надежды страны с этой… лаборанткой! Поставил в сустав незарегистрированный титан и какую-то лабораторную слизь! Я забираю Алину. Спецборт медицины катастроф вылетит через два часа!

— В ЦИТО ей предлагали удалить две трети мениска и наложить глухой гипс на полгода, — резко ответила я, выходя из-за спины Максима. — Они превратили бы ее в спортивного инвалида. Мы восстановили анатомическую целостность капсулы.

— Замолчите, Родионова! — крикнула Воронова, ее губы побелели. — Вы потешили свое научное самолюбие! Если из-за вашего эксперимента сустав рассыплется на первом же прыжке — я вас обоих под суд отдам!

— Хватит истерик, — отрезал Максим.

Я молча пододвинула к кровати портативный ультразвуковой комплекс экспертного класса GE Voluson E10. Щелкнул тумблер питания.

— Тамара Васильевна, подойдите сюда, — сказала я спокойно и властно. — Садитесь перед монитором. Прежде чем кричать о суде, посмотрите на живую ткань.

Воронова замерла, смерила меня тяжелым взглядом, но опустилась на предложенный стул.

Я нанесла прозрачный теплый гель на область переднего мыщелка Алины и прижала высокочастотный датчик. Экран сканера ожил, выводя изображение с микроскопическим разрешением.

— Смотрите, — я указала пальцем на монитор. — Вот бедренный костный туннель. Вот титановая пуговица Endobutton. Она держит аутотрансплантат с силой в сто десять Ньютонов. Никакого люфта.

Я переключила аппарат в режим цветового допплеровского картирования и Microvascular Imaging.

Экран вспыхнул россыпью сапфировых и рубиновых пульсирующих точек. Прямо сквозь динамик аппарата раздался глубокий, упругий свист артериального тока: «ух-х… ух-х… ух-х…»

— Это ветви подколенной артерии, — мой голос звучал твердо и размеренно. — Кровоток вокруг трансплантата восстановлен на сто процентов. Индекс резистентности — ноль целых шестьдесят две сотых, абсолютная норма для живого сустава. А вот это белое облако вокруг шва мениска — гидрогель «Био-Матрикс». Он держит микроразрывы и питает хрящ. Ни гемартроза, ни выпота.

Воронова смотрела на экран не мигая. Сама в прошлом фигуристка, прошедшая через десятки спортивных травм, она слишком хорошо знала, как выглядит разрушенный сустав. Ее лицо медленно утратило багровую ярость, плечи опустились.

— В Москве… в ЦИТО так не показывают, — глухо уронила она, не отрывая глаз от пульсирующего сосудистого дерева.

— Потому что в Москве работают по стандартам двадцатилетней давности, — жестко сказал Беркут. — А мы работаем на результат. Воронова, решайте: вы с нами или остаетесь строчить доносы Решетникову?

Тренер медленно поднялась. Взглянула на спящую Алину, затем — на нас с Максимом:

— Если через три недели она не встанет на лед — я лично закопаю ваши карьеры. Но пока… я отзову запрос на спецборт.

Максим повернулся к Деду Петровичу:

— Петрович, грузи мобильный комплекс в реанимобиль. Через сорок минут уходим на горную базу «Эдельвейс». Решетников с комиссией прибудет к полудню — в клинике они должны застать только пустые койки.

Глава

4

База «Эдельвейс» пряталась на высоте 1380 метров в глухом пихтовом распадке над Красной Поляной.

Двухэтажное шале из просмоленного лиственничного бруса встретило нас густым духом смолы, сухих дров и благословенной тишиной. Сюда не долетал шум приморского кластера. Только глухой гул ветра в кронах вековых пихт да далекий рокот горной реки Мзымты на дне ущелья.

Алину устроили в светлой спальне на втором этаже. Дед Петрович установил пульсоксиметр, напоил девочку отваром шиповника с чабрецом и сам прикорнул в кресле на веранде.

Было почти полночь. Я спустилась по деревянной лестнице на кухню, сжимая в руках блокнот с расчетами угловых скоростей. Голова раскалывалась от усталости, но уснуть я не могла — мозг по инерции продолжал прокручивать векторы натяжения связки.

На кухне горела лишь слабая конфорка старой чугунной плиты.

У огня стоял Максим. Без медицинского халата, в домашнем свитере грубой вязки из небеленой овечьей шерсти, он казался еще шире в плечах. В его руке тускло отсвечивала чеканная медная джезва. Над темной пенкой поднимался густой, дурманящий пар с ароматом кардамона.

— Не спится? — не оборачиваясь, тихо спросил он своим низким басом.

— Мышцы Алины не выходят из гипертонуса, — я подошла к широкому столу. — Считаю дозировку электролитов.

Максим снял турку с огня, разлил кофе в две тяжелые керамические кружки и одну пододвинул мне:

— Пей. Без сахара. И оставь расчеты хотя бы на час. Ты спасла ее колено дважды за сутки. Твои руки дрожали, когда ты держала датчик перед Вороновой.

Я взяла кружку. Горячая глина приятно обожгла пальцы. Сделала глоток — горький, смолистый вкус вернул ощущение собственного тела.

Мой взгляд упал на верхнюю полку над буфетом. Среди глиняных банок стоял массивный серебряный кубок на дубовой подставке. Рядом темнела фотография: двое широкоплечих парней в распашной двойке на воде, лица залиты потом и триумфом.

Я подошла ближе, прочитала гравировку на полированном серебре:

— «Oxford-Cambridge Boat Race, 2011. За волю к победе»… Ты выигрывал знаменитую регату?

Максим замер с кружкой в руке. Его лицо в полутьме кухни показалось застывшей каменной маской: