Мой врач скорой помощи. Ночная сирена

Арсений подошел к капоту «Спринтера», держа в руках три граненые кружки с крутым кипятком. От темного настоя поднимался густой пар, пахнущий сахаром, индийским чаем и сухим чабрецом. Он молча протянул одну кружку мне.

— Спасибо, доктор Волгин. Мне надо бежать оформлять карту вызова...

— Стой, — он властно, но без грубости накрыл мою ладонь своей тяжелой горячей рукой, заставляя пальцы обхватить стекло. — Сначала пей. Дрожащие от усталости руки врача — прямая угроза для следующего больного. Это закон линии, Мельникова. Пей.

Тепло кружки обожгло ледяные пальцы, возвращая к жизни. Я сделала жадный глоток: сладкий терпкий чай разлился по пищеводу живительным огнем.

Волгин попытался расстегнуть ворот своей штормовки, потянул правый рукав и внезапно резко вскрикнул сквозь зубы, согнувшись пополам. Лицо его побелело.

— Арсений? — я мгновенно отставила чай на капот.

— Ерунда... Мышцу потянул в подвале, — прохрипел он, пытаясь выпрямиться, но правое плечо неестественно обвисло, а ключичный конец приподнялся под тканью куртки.

— Не мышцу, — я осторожно коснулась пальцами его надплечья через ткань. Он глухо зашипел от боли. — Подвывих акромиально-ключичного сочленения. Ты на лестнице, когда сорвался, всем весом на суставе повис. Бегом в процедурную.

Михалыч, жуя горячий пончик из бумажного кулька, с доброй усмешкой подмигнул в усы:

— Ты гляди, Арсюха, девчонка-то глаз-алмаз имеет. Не спорь с доктором, марш на перевязку!

В ординаторской мы быстро разложили карты. Я вывела четким почерком: «Декомпрессия напряженного пневмоторакса справа во втором межреберье по среднеключичной линии иглой G14 с лепестковым клапаном». Достала свой синий штамп. Оттиск «Врач Мельникова К.В.» лег рядом с жирным штампом «Врач скорой помощи Волгин А.Д.».

Арсений посмотрел на две синие печати, запечатавшие наш первый совместный вызов, и коротко кивнул:

— Сработались. Пошли в процедурку, пока смена не набежала.

Глава

4

В процедурном кабинете стояла утренняя тишина. Белый кафель блестел в косых лучах солнца, пахло хлорамином, сушеной ромашкой и медицинским эфиром.

Я подошла к умывальнику, смыла мылом дорожную пыль и попыталась левой рукой наложить стерильную салфетку на собственное правое предплечье. Рана от ржавого швеллера в подвале саднила, края припухли, бинт выскальзывал из неловких пальцев.

Дверь скрипнула. Волгин вошел без куртки, в темно-синей форменной футболке, обтягивающей широченную спину и мощные бугры плеч. Увидев мои бесплодные попытки, он нахмурился, подошел к манипуляционному столику, взял металлический пинцет и банку с перекисью:

— Сядь на кушетку, Мельникова.

— Я сама могу...

— Сядь, говорю.

Я послушно опустилась на клеенчатую кушетку. Арсений сел рядом на винтовой табурет. Его огромная фигура загородила окно. Он осторожно взял мою кисть левой рукой, повернул ладонью вверх. Его пальцы — огрубевшие, в мозолях от железа носилок и руля — держали мое запястье с пугающей, почти благоговейной аккуратностью.

Ватный тампон, пропитанный перекисью, коснулся раны. Белая пена зашипела на коже. От резкого жжения я невольно вздрогнула и прикусила губу.

Арсений мгновенно замер.

— Больно?

— Терпимо, — выдохнула я.

Он поднял глаза. Мы оказались на расстоянии полувздоха. За окном глухо гудели моторы в гаражах подстанции, в раковине с редким звоном падала капля из крана, пахло хлорамином и спиртом. Я видела каждую крапинку в его серых, глубоких зрачках, крошечный шрам у переносицы и пульсирующую жилку на виске. В его взгляде проступило обнаженное, тревожное мужское тепло, от которого по моей ключице пробежала волна мурашек, а дыхание сбилось.

Он сглотнул, словно очнувшись, и нарочито сухо проворчал:

— Если мой второй врач сляжет с флегмоной предплечья от ржавой проволоки, Рогов снимет с меня квартальную премию.

— Вы не умеете врать, Арсений, — негромко ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Вам просто не все равно.

Его рука дрогнула, но он промолчал. Быстро наложил полоску стерильного бинта, зафиксировал края пластырем и поднялся:

— Твоя очередь.

Я заставила его сесть на кушетку и снять футболку.

На его торсе живого места не было: полосы старых осколочных шрамов на ребрах, круглый след от пулевого ранения под ключицей — эхо его службы военным врачом на Кавказе. Но правое плечо припухло: в области ключично-акромиального сочленения прощупывался выраженный отек и резкая болезненность.

— Суставная сумка растянута, кости целы, — констатировала я, доставая из шкафа широкий эластичный бинт. — Нужна тугая иммобилизация на трое суток.

Я встала вплотную к нему. Мои пальцы легли на его горячую, гладкую кожу, обводя контур широкой лопатки. Арсений сидел неподвижно, лишь под лопаткой напряженно вздрагивала широкая полоса мышцы, но я чувствовала, как под моими ладонями натягиваются стальные волокна, а его сердце колотится гулко и часто.

Я аккуратно наложила восьмиобразную повязку Дезо, прижимая согнутое предплечье к груди и фиксируя сустав:

— Рукой не дергать, тяжести не поднимать. На вызовах носилки носит Михалыч и фельдшеры.

— Еще чего, — проворчал он, но послушно позволил завязать узел.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге замерла Тамара Васильевна со стопкой чистых вафельных полотенец. Она окинула взглядом полураздетого Волгина, меня, стоящую вплотную к его груди, и опустила стопку на стол. На ее строгом лице появилась едва заметная, теплая усмешка:

— Гляди-ка... Волгин у нас ручной стал. Сидит, повязочки примеряет. Чудеса в решете на четвертой подстанции.

— Васильевна, не язви, — буркнул Арсений, натягивая футболку здоровой рукой.

— А я не язвлю, — старший фельдшер подошла к плитке и щелкнула тумблером кофеварки. — Кофе пейте, герои. Скоро дневные бригады явятся, начнется бедлам. Ты, дочка, молодец. Давно Арсюху никто в узде не держал.

Мы переглянулись с Волгиным. В утреннем воздухе процедурной больше не было холода.

* * *

К половине девятого утра коридоры подстанции заполнились шумом: хлопали двери, звенели ключи от наркотических шкафов, линейные врачи спорили у диспетчерской стойки.

Я зашла в раздевалку, чтобы повесить куртку. В самом дальнем углу комнаты стоял ряд старых железных шкафчиков с облупившейся серой краской. Шкафчик номер тринадцать был приоткрыт: сломанный почтовый замок болтался на одной заклепке. От сквозняка из приоткрытой двери на пол выпорхнул пожелтевший лист миллиметровки — старая кардиограмма с затухающей синусоидой.

Я наклонилась, подняла бумагу и машинально заглянула внутрь.

На верхней полке лежала форменная фуражка скорой помощи с потускневшей кокардой, старый латунный стетоскоп Littmann Classic и небольшая цветная фотография в простой деревянной рамке. На снимке улыбался молодой, светлый парень лет двадцати пяти с озорными карими глазами и фонендоскопом на шее. В углу рамки темнел кусочек черной шелковой ленты.

Под фотографией лежала записка, выведенная твердым почерком Волгина: «Игорек. Прости, что не успел».

За спиной раздался тяжелый топот. Дверь шкафчика с оглушительным грохотом захлопнулась от удара кулака.

Волгин стоял надо мной, тяжело дыша. Его лицо перекосила ярость, жилы на шее вздулись:

— Кто разрешил лазить в чужие вещи?! — прорычал он, вырывая листок ЭКГ из моих пальцев. Металлическая дверца прогнулась от его удара, штукатурка со стены посыпалась на пол. — Это не твой шкаф, Мельникова! Пошла вон отсюда!

Он круто развернулся и вылетел через запасной выход на наружную металлическую пожарную лестницу, ведущую на крышу подстанции.

Я не испугалась. Внутри поднялась горячая, упрямая волна. Я толкнула тяжелую железную дверь и вышла следом на продуваемую ветром площадку третьего яруса.

Ледяной ветер с реки рвал полы куртки. Внизу плескалась свинцовая вода, затянутая серыми клочьями тумана. Волгин стоял, вцепившись здоровой рукой в железные перила, и смотрел на речные перекаты. Пальцы его мелко дрожали, сигарета в зубах промокла от мороси.

— Арсений, хватит рычать на меня из-за чужих призраков, — сказала я, подходя вплотную к перилам и подставляя лицо колючему ветру. — Если мы напарники, прекрати вымещать на мне свою боль. Скажи правду в лицо.

Он замер, не поворачивая головы. Плечи его судорожно дернулись.

— Правду? — голос прозвучал сдавленно, с глухим надрывом. — Хочешь правду, доктор Мельникова? Это шкаф Игоря Соловьева. Моего фельдшера. Мальчишке двадцать шесть лет было. Два года со мной бок о бок отлетал. Душа парень был, на гитаре в ординаторской играл...