Не отвечайте, если позовут.

— Ты не должен был брать живого, — сказала Нирова стеклу. — Это нарушает правила. Ты их писал. Ты знаешь, что бывает с теми, кто нарушает свои же правила.

Силуэт не ответил. Он просто исчез — как исчезает человек, который выходил из комнаты, чтобы не выяснять отношения.

* * *

Утром у Виктора снова была забастовка дара — до тех пор, пока он не выпил третью чашку кофе и не сел в кресло спиной к окну. Спиной к окну было важно: с окном у него всегда была связь хуже, чем с любым сервером в мире.

В одиннадцать ноль-ноль на его ноутбук пришла бумага. Не файл — бумага: она проявилась на экране, как проявляется фотоплёнка в ванночке с проявителем, строчка за строчкой, бланк за бланком, печать за печатью.

— Карта вызова, — сказал он глухо. — Тринадцатое апреля. Двадцать три пятьдесят четыре. Вызов: мост через Протву, сто метров от старой переправы. Мужчина. Падение. Без сознания. Бригада прибыла ноль ноль тридцать два. Доставлен в ЦРБ, реанимация, — он сглотнул. — Палата номер девять.

Он перелистнул страницу. И то, что он увидел дальше, заставило его выпрямиться так резко, что кресло скрипнуло.

— Опознание невозможно. Снятие отпечатков пальцев отменено. Основание: распоряжение районной прокуратуры. Печать. Настоящая печать, с номером, с подписью, с датой. Кто-то с очень длинными руками сделал человека никем.

— Никем не сделать нельзя, — сказал Сергей. — Человек — это не файл. Его нельзя просто стереть. Можно только… — он осёкся. — Можно только убедиться, что никто не придёт его искать.

Все медленно повернулись к Анне. Анна, единственная, кто мог прийти искать, молчала и смотрела на собственные руки. Ей не нужно было признаваться — и это было хуже признания.

— Он ехал ко мне, — сказала она наконец. — Он искал меня в усадьбе. И у него не было папки. Пустая папка — это то, что принесли они. А нёс он… — она сжала пальцы. — Несёт он. Просто ещё не дошёл.

* * *

Опрос вели Ольга и Сергей — мягко, по кругу, как разговаривают с человеком, у которого отобрали больше, чем забрали жизнь. Ольга задавала вопросы о еде и о погоде, Сергей — о дороге и о звуках. Из этой мозаики складывалось очень немногое, но всё необходимое.

— Слово «папка», — сказала Ольга вечером за чаем. — Они оба произносили его одинаково. С ударением на второй слог. Люди, которые выросли в разных городах, так не говорят. Это внутреннее слово. Их общее.

— И запах мятой жвачки, — добавил Сергей. — Никотин человек может и не курить. А мятую жвачку не носят те, кто её не жуёт. Он жевал. Он жевал в машине, на мосту, во время разговора. Это не привычка — это тик. Запомните его: когда найдём человека, который нервно жуёт мятую жвачку, — это он.

Прасковья Марковна вошла с термосом и поставила его перед Марком так торжественно, как ставят воду больному: без объяснений, просто потому что надо.

— Живому в доме без каши нельзя: вянут, — сказала она. — Ешь. Каша с 1994 года, но свежесваренная. У меня это не противоречие, это технология.

* * *

Анна сорвалась в девять вечера.

Она не планировала. Она вышла в коридор за водой и увидела, что Марк стоит у окна, смотрит в темноту и о чём-то думает — и лицо у него было такое, какое бывает у человека, у которого всё хорошо ровно до тех пор, пока он не вспоминает, что у него всё плохо. И Анна не удержалась. Она подошла и спросила, — тихо, почти шёпотом, — то, чего не имела права спрашивать:

— Где ты лежишь?

И Марк, не оборачиваясь, ответил так спокойно, как отвечают на вопрос о погоде:

— В девятой.

И это «в девятой» — ровно то же самое, тем же голосом, с той же интонацией — повторилось эхом из-за ржавого замка в конце коридора. Второй раз за сутки из восточного крыла проговорили то, чего никто там не мог знать. Второй раз за сутки дом подтвердил, что он слушает. И второй раз за сутки Анна не разревелась — она посчитала.

— Теперь и оно знает, где тело, — сказал Дмитрий за её спиной. Он не ругался. Он стоял и считал вместе с ней. — Но и мы знаем. И в этом — наше единственное преимущество.

* * *

Нирову нашли в кабинете, у стола, на котором лежал пустой конверт. Она не закрывала его. Она смотрела на него так, как смотрят на вещь, которая раньше была рабочим инструментом, а теперь — уликой против тебя.

— Мотылёк, — сказала она, когда Анна вошла. — Моя печать. Тридцать два письма. Тридцать два апреля. Каждое — Рогову, в конверте с этой печатью. Оплата за молчание перил: он воск, я — бумага, вместе мы закрывали апрель. Я думала, я прикрываю. Я открывала дверь для того, кто писал за меня. Тридцать третье письмо я написала и оставила в этом кабинете под замком. Утром конверт исчез. Вернулся он вчера. Пустой. С сегодняшним штампом. — Она подняла глаза. — Оно научилось писать моей рукой, Анна. И адресовало письмо живому человеку.

— Кому? — спросила Анна, хотя догадывалась.

— Тому, кто поедет за папкой, — сказала Нирова. — Собирайте людей. Послезавтра, если дождь не смоет мостовую, Дмитрий и Екатерина поедут за Протву. Выезжать нужно до темноты. И забыть о том, что они там были, — вам не удастся. Я сделаю так, что не потребуется.

* * *

Ночью конверт сожгли в камине.

Он не горел. Пламя брало бумагу по краям, чёрнило её, шипело — но печать в углу не темнела. Мотылёк оставался белым, как стоял. Нирова смотрела на это молча, а потом сказала: «Огонь тоже печать. Всё, что пишут дважды, не стирается однажды» — и закрыла конверт крышкой из жести, как закрывают жука.

В три часа ночи Тихон постучал в дверь гостиной — три раза, спокойно, по-домашнему.

— Прибывший, — сказал он. — Выехал из города. Придёт к полудню. Везёт папку. — Он помолчал. — Жёлтую. С верёвочкой.

Все, кто был в комнате, поняли одновременно. Жёлтая папка с верёвочкой — та самая, которую Анна привезла в усадьбу и спрятала под паркетом в западном крыле. Её страховка. Её приговор. Запасная версия статьи о том, как из города исчезают люди, знавшие слишком много.

— Они нашли её, — сказала Анна. — Не нас. Не дом. Её.

И за ставнями восточного крыла что-то тихо рассмеялось.

Глава девятая. Буфет

* * *

Лица выдавали в буфете.

Так это называл Аристарх, и от того, как он это называл, становилось не легче. Буфет стоял в конце западного коридора — стеклянные дверцы, серебряные ручки, пыль вековой вежливости. Внутри, на вешалках, висели не шубы и не пальто. Висели лица.

Они были развешаны аккуратно, как старые пальто в чужой прихожей: мужское — с обвисшими усами, женское — молодое, с прищуром, стариковское — в морщинах, похожих на трещины на лаке. Ни одно не дышало. Но ни одно и не было мёртвым.

— Выбирайте, — сказал Аристарх. — На срок до полуночи. Хозяйка просила передать правила. Их по-прежнему три, но теперь они другие.

Он загнул сухие пальцы.

— Не засыпайте в чужом лице: чужому лицу снятся чужие сны, и не все они отпускают. Не смотрите в зеркала: отражение ещё не знает, что вы наняты. И возвращайтесь до полуночи: после полуночи лицо по дороге домой начинает вас узнавать.

— Очень утешительно, — сказала Екатерина.

— Мёртвые не умеют утешать, — ровно согласился Аристарх. — Мы умеем только информировать.

Дмитрий взял лицо с обвисшими усами — самое незаметное, самое скучное, какое только бывает на свете. Екатерина примерила молодое, с прищуром, и поморщилась: лицо село тепло, как ношеный тулуп, и от этого было ещё хуже.

Виктор остался. Он собирался остаться с самого начала — «кто-то должен держать связь», сказал он, но все слышали вторую часть фразы, которую он не произнёс: кто-то должен держать связь с Анной, если с теми, кто уедет, случится что-то, о чём не пишут в картах вызова.

* * *

Больница была за Протвой, в старом корпусе из кирпича цвета мокрой печи. Дмитрий и Екатерина шли по коридорам со скоростью людей, которым некуда спешить: спешить нельзя — у чужих лиц бывает своя походка, и её нужно успеть подделать раньше, чем её заметят.

Палата № 9 была в конце третьего этажа. Дежурная сестра, отвечая вполголоса, сказала всё сразу, одним дыханием:

— С апреля. Не просыпается и не умирает. Не приставайте.

Внутри лежал человек, которого Дмитрий узнал бы из тысячи, — и не узнал, потому что лицо его принадлежало теперь только костям под кожей. На тумбочке стоял пакет с вещдоками. В нём лежал пропуск редакции с поблёкшей фотографией Марка Вейса.

А на карте, прикреплённой к спинке кровати, красовалась красная печать. Её они искали, и она была здесь: «Снятие отпечатков пальцев отменено. Основание: указание районной прокуратуры».

— Кто-то с очень длинными руками, — сказал Дмитрий тихо. — Сделал человека никем.

Екатерина наклонилась к постели. Она не собиралась этого делать — но чужое молодое лицо с прищуром сделало это за неё, как нанятый актёр играет то, что написано в роли.

— Марк Ильич, — сказала она в упор, тем голосом, каким зовут тех, кто спит слишком долго.

Монитор дрогнул.

Не завыл, не замигал — просто дрогнул, как дрожит пламя свечи, когда в комнате открывают дверь. Как будто спящий перевернулся на другой бок — не для того, чтобы отойти от голоса, а чтобы лучше слушать.

И тогда ручка Дмитрия, лежавшая в его пальто, начала писать сама.