Измена. Верни меня к жизни

В тёмных глазах — ни капли осуждения, только понимание.

— И что мне делать?

— Ничего. Работать. Жить. Быть счастливой. Это лучшая месть.

— Я не умею быть счастливой.

— Научитесь. — Он улыбается уголками губ. — Я помогу.

Удивляюсь собственным ощущениям. Привычного раздражения нет. За несколько минут, пока он рядом, внутри перестало дрожать. Холод отступил. Ещё час назад не могла представить, что скажу ему:

— Спасибо, Рустам.

— Пожалуйста, Ася.

Мы впервые называем друг друга по имени. Он уходит. Я остаюсь у окна. Снег всё идёт. Белый, чистый, заметает следы.

Впервые посещает мысль: может, и правда, можно начать заново?

Смартфон вибрирует. Сообщение от неизвестного номера: «Ася Григорьевна, простите меня. Я не хотела. Я дура. Простите».

Катя никак не успокоится!

Пальцы сами набирают ответ: «Не пиши мне больше. Никогда».

Отправляю. Блокирую номер.

Кладу телефон на подоконник. Смотрю на снег.

Работа. Жизнь. Счастье. Может, ещё не поздно вскочить в последний вагон?

Захожу в палату к переведённому из реанимации Саше. Он уже улыбается, мать сидит рядом, держит за руку.

— Доктор, — говорит она, вставая. — Спасибо вам огромное. Вы его спасли.

— Я ещё не спасла, Ольга Ивановна. Операция впереди. Но шанс есть, и это главное.

— Мы верим. Мы вам верим!

Смотрю на них. На мать, которая не спит ночами. На сына, который борется, не сдаётся. Им намного хуже, чем мне. Вот зачем я здесь! Вот зачем я нужна в этом мире! Вот почему должна жить!

Ради них. Ради таких, как они.

А всё остальное — потом…

Когда-нибудь.

Глава 6

Ночное дежурство. Тишина. Редкая роскошь в нашей больнице. Я сижу в ординаторской, пью четвёртую чашку кафе и смотрю в окно. За стеклом — тёмный город, редкие огни, мокрый снег, который всё идёт и идёт. Белые хлопья падают на асфальт и тут же тают, превращаясь в грязь.

Думаю о Саше. Завтра придут результаты биопсии. Если всё хорошо, через две недели будем оперировать. Если нет... Вздыхаю. Лучше не думать. Только хорошее.

Телефон на столе взрывается резким звонком. Приёмный покой.

— Ася Григорьевна, — голос дежурного врача срывается на фальцет. — Ножевое ранение в шею. Мужчина тридцать лет. Задело сонную артерию. Кровь хлещет, мы еле зажали. Срочно нужна операционная.

Вскакиваю, на ходу натягиваю халат:

— Готовьте операционную. Каких сосудистых вызвали?

— Никого, Ася Григорьевна. Сосудистые на другой операции, уже три часа, там сложный случай, освободятся не скоро.

—Чёрт. Вызывайте из дома!

Бегу в операционный блок. В голове мысль: торакальный хирург и сонная артерия — не самое частое сочетание. Я, конечно, знаю анатомию, но сосудистая хирургия — не моя стихия. А здесь каждая секунда на счету.

Влетаю в операционную. Пациент уже под наркозом, на шее — давящая повязка, пропитанная кровью. Анестезиолог мечется, медсёстры подают инструменты. Лена смотрит на меня растерянно:

— Ася Григорьевна, без сосудистого мы не справимся. Там же каротидный треугольник, рядом блуждающий нерв, ярёмная вена...

— Знаю, Лена. — Смотрю на рану. Кровь продолжает сочиться, повязка не держит. Ещё немного — и пациент истечёт кровью прямо на столе.

— Вызывайте Каримова, — говорю я.

— Но он не дежурный, он дома. Первый выходной за...

Перебиваю:

— Он ближе всех. Вызывайте, если он уже не в дороге. Скажите, что выполняете мой приказ.

Пока Лена звонит, я начинаю обрабатывать рану. Работаю быстро, но осторожно. Расширяю доступ, пытаюсь увидеть, что там. Артерия действительно задета, боковое ранение, но не разрыв. Если бы разрыв — пациент не доехал бы до больницы.

— Давление падает! — нервничает анестезиолог.

Командую:

— Зажим!

Лена подаёт инструмент. Я накладываю зажим проксимальнее ранения, пережимаю артерию. Кровь останавливается.

— Давление стабилизируется.

Выдыхаю. Пока есть время. Но, чем дольше артерия пережата, тем выше риск ишемии мозга.

Двери операционной распахиваются.

Каримов.

Он влетает, на ходу натягивая стерильные перчатки. Лицо сосредоточенное, взгляд острый. Смотрит на рану, на зажим, на меня.

— Молодец, — бросает коротко. — Дальше я.

Он встаёт напротив. Теперь мы по обе стороны операционного стола. Я держу рану расширенной, он начинает работать.

Мы работаем молча. Только короткие фразы: «Зажим», «Отсос», «Нить». Я подаю, он шьёт. Или он подаёт, я держу. Мы двигаемся синхронно, будто делали это сотни раз.

Смотрю на его руки. Длинные пальцы, уверенные движения, ни одного лишнего. Он работает, как музыкант — чисто, точно, вдохновенно.

Иногда наши взгляды встречаются поверх раны. В его глазах — концентрация и что-то ещё. Уважение? Признание? Не знаю. Но в какой-то момент я перестаю чувствовать усталость. Только общий ритм, синхронность, единство.

— Готово, — говорит он наконец. — Снимайте зажим.

Я медленно убираю инструмент. Кровь не идёт. Шов держится.

— Давление в норме, — докладывает анестезиолог. — Пульс хороший.

Мы смотрим друг на друга. У него на лбу капли пота, маска съехала набок, глаза блестят. Я, наверное, выгляжу не лучше.

— Ушиваем, — командую я.

Лена подаёт иглодержатель. Я закрываю рану послойно. Каримов стоит рядом, наблюдает. Потом помогает — держит края, подаёт салфетки.

Последний шов на коже. Всё. Выдыхаю:

— Отдавайте в реанимацию. Наблюдать особо. Риск отёка мозга.

— Сделаем, — кивает анестезиолог.

Пациента увозят. Операционная пустеет. Мы остаёмся вдвоём.

Стягиваю перчатки. Руки дрожат — адреналин отпускает. Иду к раковине, долго мою руки. Смотрю на себя в зеркало. Лицо серое, под глазами синева, волосы прилипли ко лбу. Я похожа на приведение.

Каримов подходит к соседней раковине. Тоже моет руки. Молча.

Потом протягивает мне стакан воды.

— Выпейте, Волина.

Беру. Пью. Вода прохладная, приятная. Горло саднит — я даже не заметила, как пересохло.

— Вы всегда так работаете? — спрашивает без насмешки. — Как робот?

Смотрю на него. В его глазах — усталость и теплота.

— А вы всегда лезете в душу? — отвечаю вопросом на вопрос.

Он усмехается:

— Только когда вижу родственную душу.

Я замираю. В его глазах — не игра, не флирт, не насмешка. Там то, что давно не видела в чужих глазах.

— Родственную? — переспрашиваю, не веря ушам.

— А вы не чувствуете? — Он опирается спиной о стену, скрещивает руки на груди. — Мы оба здесь не просто так. Оба спасаем, потому что не можем иначе. Если остановимся — рухнем. Работа — единственное, что нас держит.

Молчу. Потому что он прав.

— Я знаю, что у вас случилось, — продолжает он. — Не в деталях, но знаю. И я знаю, каково это — когда твой мир рушится, а ты продолжаешь стоять, потому что надо. Потому что кто-то ждёт твоей помощи.

— Вы тоже? — спрашиваю с удивлением.

Он кивает:

— Жена умерла два года назад. Рак. Быстро, за три месяца. Я думал, что тоже умру. Но у меня дети. Двое пацанов. И работа. — Он пожимает плечами. — Так что да. Я знаю.

Смотрю на него и вижу ту же боль, что у меня. Только страшнее, выношенную, пережитую, но не ушедшую.

— Мне жаль, — говорю тихо.

— Мне тоже. — Он с горечью улыбается уголками губ. — Но мы справляемся. Вы справляетесь. Я справляюсь. Значит, есть зачем.

Мы стоим в коридоре операционного блока. Грязные, уставшие до предела. Между нами не та тишина, что была раньше. Не враждебная, не напряжённая. Другая. Тёплая.