Мой участковый. Участок на краю тайги

Ожог Ильи я закрыла чистой повязкой сразу, как мы вошли. Он позвонил в район: заявку на опергруппу приняли, но дорогу уже переметало. Когда Кузьмич доставил спасенный сейф, Илья вместе со мной проверил термоконтейнеры; упаковки с поврежденными индикаторами я отделила. Их использовать до проверки было нельзя.

Мой чемодан Кузьмич тоже принес, пока Илья готовил баню. Почти два часа хозяин дома без устали хлопотал по хозяйству: носил ледяную воду ведрами из колодца, колол смолистую березу на дворе, раздувал каменку в бане. За это время я успела согреть кружку парного молока на остывающем припечке, досыта накормить спасенного щенка и уложить его на войлочную подстилку. Маленький Соболь теперь сладко спал в углу под лавкой, сыто посапывая мокрым носом.

Я попыталась одеревеневшими пальцами расстегнуть ворот прожженного свитера. Руки свело судорогой от долгого пребывания на морозе. Поднявшись, я шагнула к побеленному боку русской печи и прижала онемевшие ладони к теплой чугунной заслонке. Пальцы оттаивали, покалывая тысячами раскаленных игл, но грубая шерсть на плече намертво присохла к свежему ожогу от искр, отозвавшись острой жгучей болью.

Я хотела смочить ткань теплой водой из чайника на шестке, но вода там едва начинала нагреваться. Не теряя драгоценных минут, я достала из спасенного чемодана ампулу с новокаиновым спреем и щедро оросила ткань. Боль отступила, оставив приятную прохладу. И тут я заметила, что рядом на лавке уже лежала аккуратная стопка: чистое, пахнущее ветром холщовое белье с вышивкой и тяжелый брусок душистого мыла, сваренного на кедровой живице. Хозяин пятистенка подумал обо всем заранее.

— Аня, — в сени из морозного двора вошел Илья в клубах густого пара. — Баня готова. Каменка гудит, березовые веники запарил. Идем скорей, пока жар самый ядреный.

Я попыталась встать, но голова закружилась от пережитого дыма и резкого перепада тепла, колени ослабли. Я ухватилась за край массивного кедрового стола, чтобы удержать равновесие. Дверь из сеней распахнулась от сквозняка, и ледяная струя ударила по ногам, грозя новым приступом озноба.

Илья шагнул вперед, заслоняя сквозняк своей широкой богатырской спиной.

— Держись, — мягко сказал он, подхватывая меня под локоть и набрасывая поверх плеч сухой овечий тулуп.

На высоком крыльце доски затянуло ледяной коркой. Илья бережно прижал меня к боку и буквально перенес через сугробы по деревянному настилу двора прямо в рубленый сруб бани. Мы преодолели мороз за считанные секунды, шагнув в просторный предбанник, залитый мягким светом керосиновой лампы.

Здесь упоительно пахло смолистым кедром, сухой мятой и распаренной березой. Но когда дверь захлопнулась, я внутренне сжалась: остаться один на один в глухой ночи с двухметровым таёжником было тревожно. Сердце забилось чаще, я судорожно перехватила ворот тулупа на груди.

Илья мгновенно понял мою девичью скованность. Мужественное, строгое лицо смягчилось. Он молча поставил деревянный ушат с березовым веником, повесил кованый ковш и шагнул к выходу:

— Мойся спокойно, Аня. Ни о чем не тревожься. Я на крыльце постою, покараулю. Дверь изнутри на щеколду накинь.

Он вышел в морозную ночь, и я сама задвинула щеколду. Огромный человек остался на тридцатиградусной стуже в одном полушубке ради моего душевного покоя.

Сбросив прокопченную одежду, я вошла в парную. Жар обнял тело плотной, благодатной волной. Зачерпнув деревянным ковшом травяного взвара, я плеснула на раскаленные голыши каменки.

Камни отозвались сухим пушечным выстрелом, выбросив облако душистого пара. Воздух обжег обожженное плечо и легкие, заставив глубоко вдохнуть. Я опустилась на липовый полок, прижав к лицу влажное полотенце и вдыхая целительный дух пихты и вереска. Фитонциды хвои пробивали спазм бронхов, смывая копоть и леденящий страх ночного пожара. Кровь побежала по жилам быстрее, возвращая телу силу и гибкость.

Я отмыла копоть с лица, распустила волосы и окатила себя из шайки теплой родниковой водой. Вода в баке подходила к концу. Смущаясь, я постучала в косяк предбанника:

— Илья...

Дверь приоткрылась, внутрь ворвался клубок пара, но хозяин отвел глаза в сторону, не позволяя себе нескромного взгляда:

— Держи, Аня.

Его рука подала ушат с горячим настоем таёжной ромашки. Ополоснувшись настоем, я насухо вытерлась рушником, надела льняную рубаху до пят и накинула тулуп. Ледяной кошмар сгорел в кедровом пару без остатка. Я вышла из бани обновленной, готовой жить и дышать полной грудью.

* * *

Илья ждал меня на мостках, смахивая иней с ресниц. Мы быстро перебежали морозный двор, вошли в сени и обмели веником снег с валенок.

После раскаленного пара меня мучила жажда. Я потянулась ковшом к кадке с ледяной водой, но горячая ладонь Ильи мягко перехватила мое запястье:

— Нельзя студеное после каменки, горло сожжешь. В избе самовар давно поспел.

Он распахнул массивную дверь горницы, впуская меня в сухой теплый дух сосновых бревен и цветущего чабреца.

За ситцевой занавеской я сменила белье на сухое фланелевое платье василькового цвета, бережно припасенное хозяином. Но стоило ступить босыми ногами на крашеные доски пола у порога, как от невидимого сквозняка ступни свело жесточайшей, каменистой судорогой. Я тихо вскрикнула, прислонившись к припечку, и захромала к широкой лавке, растирая побелевшие пальцы ног.

Илья опустился на колени перед лавкой прямо на дощатый пол у самого устья печи. Его огромные горячие ладони бережно обхватили мои тонкие щиколотки, приподнимая замерзшие ступни.

— Пусти, Илья... неудобно, я сама, — вспыхнула я до корней волос, пытаясь убрать ноги.

— Сиди смирно, докторша, — негромко, но непреклонно отозвался он. — Кровь в жилах встала от стужи. Если сейчас спазм не выгнать — до утра ходить не сможешь.

Он достал глиняную баночку с густым снадобьем — барсучий жир, уваренный с пихтовой живицей и камфорой. Разогрев мазь в ладонях до сухого жара, Илья начал глубокий, размеренный массаж. Его широкие пальцы двигались с поразительной чуткостью. Он разминал свод стопы, сухожилия, каждый сустав. Живица глубоко прогревала ткани, сладкая согревающая волна покатилась вверх к коленям, снимая напряжение последних страшных часов.

Я сидела, опустив глаза на его светлую голову у печи. Близость сильного мужчины в тишине уснувшего пятистенка казалась трепетной и пронзительной. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

— Спасибо... — тихо выдохнула я, глядя на его сильные плечи. — У тебя удивительно чуткие руки.

Илья поднял взгляд серых глаз, полных глубокой мужской нежности и уважения:

— Грех таким ножкам по морозу бегать.

Поднявшись во весь рост, он налил из медного самовара две кружки темного взвара. В комнате запахло сушеным шиповником, липовым цветом и таёжным медом. Подавая кружку, Илья непроизвольно вздрогнул пальцами правой руки от острой боли.

Я перехватила кружку и впилась взглядом в его кисть. Сняв съехавшую повязку, я увидела, как сильно разболелось запястье: кожа пылала багровым жаром, пузыри лопнули, края раны воспалились. Великан больше двух часов терпел адскую боль, колол дрова, носил воду и растирал мне ноги, ни словом не выдав своего страдания.

— Илья! — вскрикнула я, забывая про усталость. — Ты с ума сошел?! Живо к столу!

— Пустяки, Аня, — он виновато улыбнулся, пряча руку за спину. — Как на собаке зарастет. Кожа задубела, я и не чувствую почти.

— Молчать, старший лейтенант! — включила я безапелляционный тон хирурга. — Тут сухожилия разгибателей пальцев. Без антисептика начнется флегмона, стрелок останется без руки! Немедленно сел к верстаку!

Богатырь моргнул от моей командирской ярости и покорно опустился на табурет возле верстака, где стоял мой спасенный чемодан.

Я вымыла руки, надела стерильные перчатки, тщательно обработала рану мягким антисептиком и нанесла толстый слой охлаждающего гидрогеля с коллоидным серебром. Затем наложила эластичную сетчатую повязку, закрыв ожог, но сохранив полную подвижность пальцев.

— До утра не мочить. Менять повязку буду дважды в день, — отрезала я.

Илья пошевелил забинтованными пальцами и тихо усмехнулся:

— Сразу видно — городской доктор высшей пробы. А теперь спать.

Прежде чем я успела возразить, он легко поднял меня на руки, шагнул к печи и бережно уложил на побеленную теплую лежанку под пуховое одеяло.

— Илья, это же твое место... — запротестовала я, пытаясь приподняться.

— На печи жар кости прогреет, кашель уйдет, — он ласково придержал меня за плечо. — А я на лавке в полушубке привык. Спи, доктор. Я рядом.

Притушив фитиль лампы, он лег на лавке у двери, укрывшись тулупом. Под ровный треск углей в печи я провалилась в целительный, глубокий сон.

* * *

Глава 4

Под утро Кузьмич передал по телефону: районный ветеринар добрался до сторожки, Пират и Верный уже пришли в себя и оставались под его наблюдением. Только тогда я позволила себе снова закрыть глаза.

На рассвете в сени негромко, робко постучали.

Илья бесшумно поднялся, накинул полушубок и вышел. Я спустилась с печи и пошла следом. На пороге мял заячью шапку старейшина села дед Прохор — Прохор Ильич, чей щенок мирно сопел в избе.

— Сергеич... Анна Николаевна... беда у меня, — забормотал старик, пряча слезящиеся глаза. — Зорька моя помирает. Воды ледяной из полыньи напилась, лежит пластом в хлеву, стонет, брюхо как бочка раздуло. Помогите, Христа ради! Без лошади мне в тайге верная смерть.

— Острая тимпания, завал желудка, — мгновенно определила я симптомы. — Илья, нужны сани. На таком морозе промедление в полчаса смертельно.

Илья без лишних слов запряг выездные сани, укутал меня тулупом, и через десять минут мы были у заимки Прохора на краю села.

В темном, пахнущем прелым навозом хлеву на боку лежала гнедая кобыла Зорька. Бока тяжело вздымались, живот раздулся до страшных размеров, из пасти тянулась густая пена. Животное тихо стонало, судорожно молотя копытами по настилу.

— Нужен желудочный зонд крупного калибра, — сказала я. — Мой сгорел на станции. Прохор, есть чистый резиновый шланг?

Старик метнулся в чулан и вынес кусок поливочного шланга. Но от мороза резина застыла каменным монолитом, согнуть ее было невозможно.

— Растоплю! — Илья выскочил во двор, разжег котел берестой и бросил шланг в кипяток с горькой полынью. Через три минуты он внес горячий, эластичный и стерильный шланг.

— Держи голову, Илья! Прохор, за недоуздок! — скомандовала я, смазывая наконечник шланга льняным маслом.