Мой опер. Золотой колос

Утреннее солнце еще только поднималось над степью, но воздух уже начинал звенеть от подступающей жары. На машинно-тракторной станции стояла непривычная, настороженная тишина. Механизаторы, черные от въевшейся сажи, молча курили у ремонтных боксов, исподлобья поглядывая на капитана Стрельцова. У ворот старого каменного амбара замерли первые три тракторных прицепа, доверху груженные спасенными мешками «Степной зари».

Люди были на пределе. Страх перед ночным нападением еще не выветрился, а присутствие городского опера в прокопченной форме вызывало привычное крестьянское недоверие.

Молодой тракторист Васька со звоном бросил совковую лопату на бетон:

— Всё, шабаш! Городское начальство приехало звёздочки зарабатывать, а нам опять хребты ломать на разгрузке?! Пусть менты сами свои мешки таскают!

Дядя Миша дернулся прикрикнуть на парня, но Стрельцов остановил его жестом. Молча, без единого слова упрека, капитан сбросил форменную рубашку на капот, оставшись в простой серой майке. На его могучем торсе белела тугая повязка из моей льняной косынки, закрывавшая раненое плечо и ожог.

Роман подошел к прицепу и здоровой рукой подхватил край пятидесятикилограммового джутового мешка. Дядя Миша молча взял второй конец. Вдвоем они занесли зерно в полумрак амбара. Назад капитан вернулся за следующим.

Васька густо покраснел, опустил глаза и, выругавшись сквозь зубы, молча схватился за лопату. Через минуту работали уже все.

Но беда не заставила себя ждать. Когда мужики покатили тяжелую тележку с мешками к широким дверям, под колесами с сухим треском проломился старый деревянный настил. Телега опасно накренилась, мешки на миллионы рублей вот-вот готовы были рассыпаться в придорожную грязь и пыль.

Я схватила монтировку, пытаясь поддеть прогнившие доски, но Роман мягко отодвинул меня:

— Ладонь береги, Лаврова. Дай помогу.

Он быстрым шагом направился к сварочному посту, вытащил из металлолома два массивных стальных швеллера и уложил их прямо поверх зияющей ямы. Натянул защитный щиток, чиркнул электродом. Снопы ослепительно-голубых искр брызнули во все стороны, запахло паленым металлом и окалиной. За пять минут Роман намертво прихватил швеллеры электросваркой, создав несокрушимый стальной пандус, по которому тележки покатились как по маслу.

К полудню, когда закончили развозить спасенные мешки и последний прицеп опустел, дядя Миша с тревогой осмотрел кованые засовы:

— Ксения Андреевна, замок-то старый при пожаре ломом свернули. Запереть нечем. Оставлять семя на ночь открытым — верная погибель.

Стрельцов вытер пот со лба тыльной стороной запястья, подошел к своей «Ладе» и достал из багажника тяжелый гаражный замок из вороненой стали с ригельной планкой и падающим ключом. Ловко накинул его на петли, провернул ключ трижды — металл щелкнул с надежностью сейфа. Единственный тяжелый ключ Роман вложил прямо в мою раскрытую ладонь:

— Держи, хозяйка. Без автогена сюда теперь даже мышь не пролезет.

При пересчете выяснилось: двадцать мешков у стены промокли от пены огнетушителей. Сушильный комплекс был обесточен, зерно грозило сопреть за сутки. Роман тут же нашел выход: организовал мужиков, заставил поднять брезенты на плоскую железную крышу мастерских и рассыпать влажную элиту тонким слоем под палящее солнце степи. Я проверила слой, заставила мужиков чаще ворошить зерно и прикрыть брезентом раскаленный металл. Теперь влажным мешкам не грозило сопреть.

И в этот миг тишину стана разорвал визг тормозов. Во двор влетел черный джип с тонированными стеклами, из которого вывалился грузный управляющий филиалом банка «Агро-Кредит» в плотном темном костюме не по степной жаре в сопровождении двух крепких парней в черных куртках с резиновыми дубинками:

— Лаврова! — заголосил банкир, размахивая гербовой бумагой. — Пожар — твои проблемы! Мы накладываем арест на всё зерно в счет просрочки по кредиту номер четыреста двенадцать! Парни, вскрывайте амбар!

— Срок платежа через две недели! — шагнула я вперед. — Вы не имеете права!

— Право у того, у кого деньги! — окрысился толстяк.

Из полумрака амбара неторопливо вышел Стрельцов. Руки в черном солидоле, на плече повязка, взгляд тяжелый, немигающий. Не говоря ни слова, он вытащил из кармана брюк красные корочки старшего оперуполномоченного ОЭБиПК и документы, доставленные Кузьминым: группа успела осмотреть спасенное зерно до разгрузки. Роман развернул лист перед банкиром:

— Старший оперуполномоченный капитан Стрельцов. Данная партия зерна осмотрена по делу о поджоге. Самовольно вскрывать склад и забирать чужое имущество я вам не дам. Есть решение суда и документы на взыскание — показывайте. Парни, дубинки спрятали и сели в машину, пока я вам браслеты не примерил.

Банкир побагровел, подавился словами, свернул бумагу и поспешно юркнул в джип. Машина с пробуксовкой вылетела за ворота.

Мужики за спиной облегченно выдохнули, а дядя Миша шагнул к капитану:

— Роман Александрович... Спасибо. Оставайся у нас на стане до жатвы, а? С тобой нам никакой беспредел не страшен.

Стрельцов сдержанно усмехнулся:

— Мне перевязки нужны каждый день, да и питаться чем-то надо, мужики.

Я посмотрела на его широкие плечи, на темные пятна солидола на руках и твердо объявила перед всей бригадой:

— Капитан остается. Жить будет в домике управляющего. Перевязки и обед беру на себя. Это приказ агронома.

Солнце стояло в самом зените, плавя воздух. Водопровод на МТС пересох из-за падения горизонта скважины, мужики падали от жажды. Я подхватила два цинковых ведра, направляясь к колодцу, но Роман перехватил дужки здоровой рукой:

— Тяжести таскать тебе не позволю, Лаврова. Колодцем займусь сам. А ты иди печь топи. Обед по расписанию.

Глава 4

Под навесом из дикого винограда возле домика агронома гуляла благословенная прохлада. Резные зеленые листья отсекали слепящий полуденный зной, бросая на грубый дубовый стол кружевные тени. Воздух здесь был напоен ароматом чеснока, свежего укропа и теплого хлеба.

Роман, притащив два полных ведра студеной колодезной воды, сразу направился к моему УАЗу, доставая отвертку.

Я решительно встала на пороге с вышитым льняным рушником в руках:

— А ну стоять, капитан! Никаких гаек на пустой желудок. Марш руки мыть и за стол!

Стрельцов замер, посмотрел на меня с легким прищуром, в котором впервые мелькнула мягкая, теплая усмешка, и послушно опустил плечи:

— Слушаюсь, командир.

Он тщательно отмыл руки хозяйственным мылом у рукомойника и сел на широкую лавку. Я поставила перед ним глубокую глиняную миску с наваристым борщом на сахарной говяжьей косточке, щедро заправленным густой деревенской сметаной. Рядом легла тарелка с горячими пампушками, облитыми растертым с солью чесноком и укропом, и запотевший кувшин с резким хлебным квасом.

Роман ел с той истовой жадностью, которая бывает у мужчин после бессонных засад. Опустив ложку, он посмотрел на меня с неприкрытым мужским восхищением: