Мой полицейский. Речной дозор

— Господи, тесто! — ахнула я. — Оно остынет, и хлеб погибнет!

Виктор отключил лебедку и закрепил трос. Мы кубарем скатились по трапу в камбуз.

* * *

В машинном отсеке камбуза стояла тревожная тишина, нарушаемая лишь шипением остывающей водяной рубашки. Датчик температуры расстоечного шкафа неумолимо полз вниз. Холод задерживал расстойку, а времени у нас и без того оставалось в обрез. Я схватилась за рычаг подкачки топлива, но шток намертво заклинило нагаром.

— Отойди, хозяйка, — Буров решительно отстранил меня за плечи, расчехляя брезентовую скатку с накидными ключами.

Его руки двигались с поразительной армейской точностью. За минуту он свинтил закоксованную топливную форсунку, продул жиклер баллоном со сжатым воздухом, вернул узел на шпильки и с яростным богатырским выдохом рванул пусковой шнур стартера. Дизель кашлянул сизым дымом и ровно, басовито заурчал. Тепло пошло в контур.

Я облегченно выдохнула и метнулась к электрическому тестомесу, нажимая пусковую клавишу. Раздался резкий скрежет шестерен, вспыхнул сноп искр, и редуктор намертво заклинило. Автоматика сгорела окончательно.

Я опустилась на деревянный рундук, чувствуя, как подступают слезы:

— Все... Руками центнер теста не поднять. Мы сорвали рейс. Васильки останутся без хлеба...

Виктор окинул взглядом камбуз и вдруг шагнул к дальней переборке, где стояла полувековая дубовая дежа моего деда — гигантское корыто из мореного дуба на четырех кованых ножках.

— Это дежа твоего деда? — спросил он.

— Его... — всхлипнула я. — Он в ней для всей артели месил. Но туда надо полтора центнера муки и воды. Одной мне веселкой и за три часа не провернуть...

— А кто сказал, что ты одна? — Буров скинул форменную рубашку, оставшись в темно-синей майке, обнажившей литые мускулистые плечи со старыми боевыми шрамами. — Сыпь муку, Оля. Воду, соль, закваску. Будем месить дедовским способом.

Я засыпала в дежу ржаную муку с пшеничной, вылила теплую воду с солью и хмелевую закваску. Взяла тяжелую дубовую веселку, попыталась провернуть массу — густое, плотное ржаное тесто встало колом. Запястья пронзило острой болью, дыхание сбилось.

В этот миг Виктор подошел сзади вплотную. Его могучая грудь коснулась моей спины; обжигающее тепло его тела мгновенно передалось мне сквозь тонкую ситцевую блузку. Он опустил свои широкие, мозолистые ладони поверх моих пальцев на рукояти веселки.

— Вместе, Оля. Раз-два, пошла волна...

Его дыхание касалось моего виска, опаляя кожу. В едином ритме, под напором его несокрушимой силы, неподатливая масса теста начала подаваться, выворачиваясь со дна дежи, наливаясь воздухом, приобретая шелковистую упругость. Мы двигались в такт, словно танцевали древний священный танец хлеба и жизни. Мое сердце колотилось где-то у горла от пьянящей, чистой близости.

Спустя сорок минут вымешанное до зеркального блеска тесто пышным комом лежало в деже. Я с трудом перевела дух, раскладывая порции по формам и отправляя их в прогретый шкаф.

Щеки мои пылали румянцем. Я смущенно опустила глаза, вытирая фартуком мокрый лоб. Виктор тепло улыбнулся, шагнул ближе и подушечкой большого пальца бережно, невесомо стер белое пятнышко муки с самого кончика моего носа.

— Ты настоящая волшебница, Оля, — негромко сказал он. От его голоса сладко защемило в груди.

С палубы донесся гул натянутого лебедочного троса. Виктор накинул куртку:

— Хлеб дышит и подходит. Пойдем вернем твоему кораблю способность ходить по воде.

* * *

Мы спустились на влажный песок косы под кормовой подзор баржи. Мы принесли из ремнабора «Амура» запасной лом и кувалду, положив инструменты у воды. Виктор выволок из прибрежного тальника массивное мореное бревно-топляк, чтобы подложить его под перо руля как упорную наковальню. Внезапный прибрежный бурун ударил в отмель, бревно повело, и оно едва не подмяло ноги Виктору.

Я среагировала мгновенно: подскочила, с размаху вогнала жало полутораметрового стального лома в каменистую гряду под песчаным наносом, намертво заклинив его между донными валунами, и навалилась всем телом, создав несокрушимый упор в миллиметрах от его ступни.

— Держу, Виктор! Заводи трос!

Буров взглянул на меня с восхищением, быстро закинул петлю троса за край пера и выскочил на катер:

— Оля, вставай на пульт лебедки! Жми реверс, выбирай слабину по сантиметру! Как махну рукой — стоп!

Я встала к пульту «Амура». Пальцы легли на рычаг. Трос натянулся, зазвенел басовой струной, поднимая тонны речной взвеси со дна. Я ювелирно дозировала тягу, чувствуя натяжение металла буквально кончиками пальцев.

Трос дрожал, перо руля стонало, но толстый лист стали не выпрямлялся. Усилия лебедки не хватало.

Тогда Виктор спрыгнул по пояс в воду, поднял со дна тяжелую шестнадцатикилограммовую кузнечную кувалду, перехватил ее обеими руками и с яростным выдохом обрушил сокрушительный удар прямо в место излома!

Звонкий кузнечный набат раскатился над тихой волжской заводью, спугнув стаю цапель. Сталь подалась! Второй удар, третий — и перо руля с гулким щелчком встало в идеальную соосность с баллером!

От сильнейшей вибрации сорвало и срезало стопорный шплинт — перо качнулось, готовое соскользнуть в пучину. Буров голыми руками ухватил мокрую изогнутую сталь, удерживая ее против течения, а я, спрыгнув с борта, вставила запасной кованый шплинт из ремнабора прямо в проушину и загнула усики клещами.

Я взбежала на корму «Ласточки» и положила руку на штурвальный румпель. Рычаг плавно, мягко и свободно пошел от борта до борта, словно по маслу. Руль был полностью жив! Мы завели найденный линь от штурвала к румпелю, натянули его и еще раз проверили весь ход. Теперь я могла управлять «Ласточкой» из рубки.