Мой опер. Первое дело лейтенанта

Я стиснула зубы, чувствуя, как внутри разворачивается стальная пружина несокрушимой решимости.

— Теперь командую я, майор, — прошептала я, целуя его мокрый от пота висок. — И я вытащу тебя отсюда.

Я уперлась ногами в камни, закинула его правую руку себе на шею и, шатаясь под непомерной тяжестью его мускулистого тела, поволокла Павла сквозь боковой люк наружу.

Впереди, на узком гравийном проселке у березовой рощи, стояла наша служебная «Нива». Но едва мы выбрались из проема, как из-за угла трансформаторной подстанции с ревом вылетела бортовая «Газель» налетчиков, пытаясь перерезать нам путь к машине.

Из открытого окна кабины грузовика высунулся ствол: плотная автоматная очередь бронебойными пулями СП-6 с оглушительным скрежетом распорола металл правой пассажирской двери «Нивы», выбивая стекло и в клочья разнося боковое зеркало.

Седых на секунду пришел в себя. Оценив обстановку мутным взглядом, он с глухим рыком рванулся вперед, толкнул меня за капот внедорожника, ввалился на водительское сиденье и до упора утопил педаль газа.

Мотор взревел на максимальных оборотах. Седых не стал уворачиваться — коротким разгоном он направил тяжелый швеллер силового бампера «Нивы» прямо в радиаторную решетку перекрывающей дорогу «Газели».

Страшный лобовой удар потряс обе машины. Металл смялся, радиатор налетчиков взорвался клубами белого кипящего пара, пробитый блок цилиндров заклинило намертво. «Газель» развернуло поперек канавы, наглухо заперев проезд остальным преследователям.

А вдали, над заводскими трубами, уже победно и грозно выли сирены полицейских нарядов дежурной части. Оставшиеся стрелки бросились врассыпную через бурьян к реке.

Седых вывалился из водительской двери прямо на талый снег, окончательно теряя сознание от болевого шока. Кровь из его разорванного плеча пропитывала рукав. Я прижала к ране перевязочный пакет и только потом подхватила его под мышки.

Я с трудом втащила его бесчувственное тело на переднее пассажирское сиденье, забросила тяжелые ноги в салон, захлопнула искореженную дверь и сама запрыгнула за руль.

Включила зажигание. Стартер сухо щелкнул, чихнул — и могучий двигатель «Нивы» отозвался хриплым, победным рыком.

Я рванула рычаг коробки передач, выжимая сцепление, и внедорожник рванулся по раскисшей колее прочь от проклятого цеха.

* * *

«Нива» летела по разбитой грунтовке, разбрасывая веера черной болотной жижи. Дворники с трудом справлялись с липкой грязью, летящей из-под передних колес. На заднем сиденье подпрыгивал чемодан криминалиста, а рядом со мной, тяжело уронив голову на приборную панель, хрипел Павел Седых.

Его лицо было мертвенно-бледным, губы посинели, крупная дрожь сотрясала его мощное тело. Из разорванного плеча сквозь прореху куртки толчками сочилась темная венозная кровь.

— Не спать, Паша! — крикнула я, перекрикивая рев мотора. — Слышишь меня? Смотри на дорогу!

Он слабо шевельнулся, попытался дотянуться правой рукой до замка зажигания, заплетающимся языком бормоча:

— Руль... брось руль, Аля... баба за рулем... разобьемся...

— Заткнись, майор! — рявкнула я с такой яростной силой, которой сама от себя не ожидала. Я жестко перехватила его горячее запястье, отбросила его руку на спинку кресла и непререкаемым, стальным тоном отчеканила: — Сейчас здесь командую я. Будешь дергаться — привяжу ремнем безопасности. Сиди смирно, если не хочешь сдохнуть от потери крови раньше, чем мы доедем до асфальта!

Седых замер. Сквозь полуприкрытые веки в его мутном взгляде промелькнуло ошеломление. Грозный волк сыска, которого боялся весь криминальный мир Заречья, впервые в жизни беспрекословно подчинился девчонке-стажерке. Он лишь бессильно прислонился затылком к подголовнику и тяжело сглотнул.

Я свернула за бетонный отбойник, остановила машину и сорвала с крепления армейскую аптечку.

— Потерпи, родной... Сейчас будет больно.

Куртка из толстой воловьей кожи на плече была пропитана кровью и намертво присохла к ране. Медицинские тупоконечные ножницы соскользнули, не в силах разрезать огрубевшую кожу. Седых глухо застонал сквозь сжатые зубы, когда я попыталась натянуть ткань.

Тогда я выхватила из кармашка кителя свой тонкий скальпель из нержавеющей хирургической стали. Я одним выверенным движением лезвия вспорола плечевой шов его куртки и разорванную ткань тельняшки.

Передо мной открылось рваное месиво плечевой мышцы. В глубине раны темнел свинец. Я не стала пытаться достать его здесь.

Я сорвала упаковку перевязочного пакета и прижала его к ране. Седых выгнулся всем телом, его пальцы судорожно впились в обшивку кресла, раздирая дерматин, но он не издал ни звука — только хриплый, свистящий выдох вырвался из его груди.

Я схватила широкий эластичный бинт и тугими, жесткими витками вокруг плеча и грудной клетки наложила давящую повязку, прижимая свою ладонь прямо к его горячей, обнаженной груди. Под моими пальцами яростно, тяжело колотилось его сердце — живое, сильное, непокоренное.

На мгновение наши взгляды встретились. В его глазах сквозь пелену боли плеснуло такое пронзительное, обнаженное тепло, что у меня перехватило дыхание. Он накрыл мою дрожащую ладонь своими мозолистыми пальцами и слабо сжал:

— Спасибо, лейтенант...

Темное пятно на бинте перестало расползаться так быстро. Я снова взялась за руль.

В этот момент впереди, на развилке с асфальтированным шоссе, мелькнули синие проблесковые маяки. Наперерез нам с визгом тормозов вылетел патрульный полицейский УАЗ. Из кабины выскочил капитан Токарев — крепкий, коренастый опер в расстегнутом бушлате с автоматом на плече.

Он замахал жезлом, подбежал к опущенному стеклу «Нивы» и испуганно уставился на окровавленного начальника:

— Седых! Паша, живой?! Я скорую вызываю, перехватим реанимацию у моста!..

Седых через нечеловеческое усилие приподнялся на локте и хрипло гаркнул в окно:

— Отставить скорую, Токарев! В городской травматологии дежурит бригада Савицкого... Если меня туда привезут — спишут на операционном столе через двадцать минут от «остановки сердца». Только в отдел! В мой кабинет!

Токарев осекся, побледнел и сжал челюсти:

— Понял, майор. Я с вами. Наши при оцеплении взяли Быкова, Шустрого. Он давно в розыске, конвой уже оформляет передачу. Кстати, смотрите, что я снял со столба у въездных ворот завода.

Он протянул в окно небольшой обломок пластикового корпуса уличной камеры наружного наблюдения, расстрелянной боевиками при штурме. Из разбитого гнезда виднелся крошечный черный уголок карты памяти microSD.

— Корпус разнесли картечью, но герметичный блок регистратора уцелел, — быстро доложил Токарев. — Эта камера писала въездной сектор. На флешке должны быть чистые номера и марка микроавтобуса, на котором приехала группа зачистки.

Седых потянулся к носителю, но рука его бессильно соскользнула.

— Давай мне, капитан, — спокойно сказала я, забирая карту памяти.

Я достала из кармана второй номерной сейф-пакет, бережно опустила в него флешку, запечатала защитный клапан и убрала во внутренний карман кителя — рядом с волчьей гильзой.

— Улика процессуально закреплена. Никто не прикоснется к ней, пока мы сами не снимем дамп данных в безопасном месте. Токарев, перекрывай хвост! За нами шла темная иномарка от промзоны!

— Сделаю, лейтенант! — Токарев коротко кивнул, принимая распоряжение руководителя группы, прыгнул в УАЗ и с визгом развернул машину поперек узкого железнодорожного переезда, отсекая преследователям единственный выезд на трассу.

Через десять минут бешеной гонки сквозь весенний туман перед капотом «Нивы» выросли массивные чугунные ворота внутреннего двора районного отдела полиции.

Дежурный сержант на КПП медлил, испуганно разглядывая изрешеченный пулевыми пробоинами правый борт внедорожника и выбитые стекла.

Я до упора вдавила ладонь в клаксон. Звуковой сигнал взревел на весь сонный квартал. Я опустила стекло, высунула руку со служебным удостоверением следователя и властно крикнула в динамик переговорного устройства:

— Немедленно открыть ворота по тревоге! Следственная группа возвращается с огневого контакта! Быстро!

Сержант вздрогнул, вытянулся в струнку и ударил по кнопке гидропривода. Тяжелые стальные створки с лязгом разошлись в стороны.

«Нива» влетела на закрытую территорию отдела и замерла у крыльца оперативного крыла. Я заглушила двигатель. В наступившей тишине было слышно только потрескивание остывающего мотора и тяжелое, хриплое дыхание раненого майора.

Я выбралась из машины, обошла капот и распахнула пассажирскую дверь. Седых тяжело опустил ноги на асфальт, покачнулся, но я успела подставить свое плечо, крепко обхватив его за талию.

Мы медленно, шаг за шагом, поднялись по темной чугунной лестнице на третий этаж. Мимо испуганно пробегали дежурные опера, но никто не посмел задать ни единого вопроса — слишком страшным и несокрушимым было выражение лица раненого майора и слишком решительно звенели каблуки следователя Вороновой.

Седых толкнул плечом тяжелую дубовую дверь своего кабинета. Я завела его внутрь, щелкнула массивным замком, повернув ключ на два оборота, и помогла Павлу опуститься на старый, продавленный кожаный диван у окна.

Он тяжело откинулся на спинку, закрыл глаза и с шумом втянул носом воздух. В кабинете пахло пылью старых уголовных дел, остывшим чаем и оружейным маслом.

Майор протянул правую руку, открыл дверцу несгораемого сейфа у стола и выставил на тумбочку граненый стакан и литровую бутыль медицинского спирта. Затем он медленно поднял веки и посмотрел на меня.

В его серых, ясных глазах не было больше ни тени пренебрежения или насмешки. Там горело глубокое, опаляющее мужское уважение, смешанное с темной, собственнической нежностью.

— Ну что, лейтенант Воронова... — негромко, глухим низким басом произнес он, не отрывая взгляда от моего лица, со следами копоти и царапиной на скуле. — Теперь назад дороги нет. Они знают, что ты видела волка. И Савицкий этого так не оставит. Но пока я жив — до тебя никто не дотронется. Ни одна тварь. Мы доведем это дело до конца вместе.

Он плеснул спирта в стакан, протянул мне чистую марлевую салфетку, чтобы стереть кровь с щеки, и за окном кабинета ударил первый раскат далекого весеннего грома.

Глава 4

Раскат грома глухо прокатился над жестяными крышами райотдела, отозвавшись дрожью в старых рамах. В запертом кабинете Павла пахло крепким табаком, остывшим чаем и едким духом медицинского спирта, плеснутого в граненый стакан.

Я прижала влажную марлю к рассеченной скуле. Острую вспышку боли встретила сжатыми зубами. Сейчас было не до собственных ссадин.

Павел сидел на продавленном кожаном диване, неестественно прямо. Накинутая на плечи распоротая кожаная куртка едва скрывала багровое пятно: наложенная на трассе давящая повязка насквозь пропиталась кровью, прилипнув к разорванной плоти. Лицо майора под слоем копоти казалось высеченным из камня, но в глазах тлели упрямые искры.

— Пустяки, лейтенант, — усмехнулся он пересохшими губами. — Ссадина от рикошета. До свадьбы заживет. Иди в дежурку, умойся, поезжай домой.

— Сесть прямо и молчать, товарищ майор, — мой голос прозвучал хлестко, как щелчок затвора. Я шагнула к настенному шкафчику, сорвала армейскую аптечку и с глухим звоном опустила эмалированный лоток на стол. — Куртку долой. Повязку нужно менять, рану чистить. Не заставляйте применять физическую силу к старшему по званию.

Седых замер. На скулах вздулись желваки, но в глубине зрачков мелькнуло изумленное уважение. Он сдавленно выдохнул сквозь зубы и позволил снять куртку.

Когда распоротая кожа упала на пол, я взяла ножницы. Пропитанные сукровицей слои полевого бинта и разорванной тельняшки намертво присохли к ране. Стоило слегка потянуть край, как тело Павла напряглось струной. Правый кулак сжался до синевы, а в горле заклокотал глухой рык.

— Потерпи, Паша... — вырвалось у меня тихо. Я схватила флакон с хлоргексидином и стала щедро поливать марлю и ткань, сантиметр за сантиметром размягчая запекшуюся кровь. — Еще секундочку. Я осторожно... очень осторожно.

От моего тихого голоса Седых вздрогнул. Его тяжелое дыхание замерло. Я склонилась к плечу, отделяя волокна стерильным пинцетом, и легонько подула на пылающую кожу. Горячая волна его дыхания обожгла мне висок. Между нами больше не было служебных инструкций — только это замкнутое пространство, запах его тела и моя отчаянная решимость спасти его.