Мой полицейский. Сладкий рейс

Войнов замер, глядя на мою ладонь на своем запястье, затем на нежные верхушки ватрушек. Его суровое лицо смягчилось, губы тронула редкая, удивительно добрая улыбка:

— Понял, командир, — и его огромные ладони с ювелирной осторожностью вдвинули лоток в салазки, не повредив ни единой ягодки.

Мы почти закончили погрузку всех тридцати коробов, когда у забора скрипнула калитка. Из сирени высунулась соседка баба Нюра в линялом платке, а за ее спиной маячил местный бездельник Федор.

— Гляди, Федька! — зашипела старуха на всю улицу. — Рощина мужика себе в погонах завела, полицейским мундиром от Карташей прикрылась! Доиграешься, девка! Бандиты хату спалят, а он в город смоется!

Федор гаденько хохотнул, сплюнув шелуху под ноги.

Я сжала кулаки от стыда и обиды, но Войнов уже неторопливо бросил ветошь на подножку и шагнул к штакетнику. Стас ступил по росистой траве тяжелым, неслышным шагом; широкая тень от его плеч разом накрыла хлипкий забор.

— Федор, — негромко произнес Стас. В утренней тишине этот тембр резал острее бритвы. — Ты ведь по весне условным сроком за комбикорм отделался? Напомнить, кто дело вел?

Федор мгновенно побелел и втянул голову в плечи.

— Еще раз услышу хоть слово в сторону Майи Алексеевны, — продолжил капитан, глядя уголовнику прямо в переносицу, — будем разговаривать в отделе. Угрозы свидетелю я мимо ушей не пропущу. И бабке своей это объясни. Вопросы есть?

— Нету, гражданин начальник... Мы ж по-соседски... — залепетал Федор, пятясь и толкая онемевшую бабу Нюру. Калитка захлопнулась с паническим грохотом, а из-за забора донесся топот стоптанных калош.

Я не сдержала облегченного смешка, прислонившись к теплому золотистому борту фургона. Стас вернулся и подмигнул:

— Порядок восстановлен. Теперь проверим колеса перед дальней дорогой.

Передняя правая ступица после вчерашнего удара вызывала опасения. Заводской баллонник сорвался, стесав грань болта. Стас шагнул к своей «Ниве» и достал тяжелый кованый вороток с метровым удлинителем из стальной трубы. Навалившись плечом, он со скрежетом стронул прикипевшую резьбу и намертво протянул все шпильки:

— Теперь доедем хоть до Байкала. Где твой чайник?

В придорожную столовую ехать Стас наотрез отказался: «На заставе казенной баланды наелся». Тогда я расстелила на теплом капоте льняное вышитое полотенце, налила из термоса крепкий кофе со сливками и вынула из печи еще горячий яблочный штрудель.

Тончайшее слоеное тесто лопалось под пальцами, испуская густой пар, напоенный корицей, печеными антоновскими яблоками и сливочным маслом. Я отломила половину и протянула Стасу.

Он взял кусок обеими руками, вдохнул пряный дух и прикрыл глаза. На его лице появилось такое беззащитное выражение, что у меня перехватило дыхание. Он откусил хрустящую корку, медленно прожевал, и в серых глазах затеплился свет:

— Бабушка в детстве такие пекла на хуторе. Я двадцать лет этот вкус искал... Думал, забыл насовсем.

— Мой секрет — щепотка мускатного ореха и ложка липового меда в начинку, — тихо призналась я, ощущая, как сердце тает от нежности.

Затем Стас развернул на капоте топографическую карту района:

— Через переезд не пойдем, шестерки Карташа могут караулить на развилке. Пойдем по гравийной насыпи вдоль Быстрянки, через лес. Крюк семь километров, зато безопасно. И держи рацию — настроена на мою волну. Нажимаешь тангенту сбоку.

Я спрятала станцию в карман фартука и полезла за руль. Но стоило выжать тугую передачу, как плечо прострелило резкой болью. Я охнула, выронив рычаг.

Дверца распахнулась. Ладони Войнова бережно пересадили меня на пассажирское сиденье «Нивы».

— Говорил же — второй номер на смене, — мягко проворчал он, занимая водительское место внедорожника. — Показывай дорогу на автобазу, Рощина. Потащим автолавку на жесткой сцепке: сначала к Михалычу заварить лонжерон и прокачать тормозной контур, а оттуда сразу на ярмарочный тракт.

Старая автобаза на южном выезде из Заозёрного встретила нас эхом редких ударов кувалды. Из распахнутых ворот кирпичного бокса дяди Миши — Михалыча — летели снопы золотых искр, а воздух густо пах отработанным маслом, карбидом и окалиной.

Низкая балка старых ворот грозила снести вентиляцию пекарни, а педаль тормоза после аварии проваливалась в пол.

— Стоять! — из ямы вынырнул коренастый старик в брезентовом фартуке и очках-консервах на морщинистом лбу. — Куда прешь на пустом контуре?

Михалыч стравил воздух из передних шин, опустив фургон на три пальца. Войнов плавно накатом завел машину на швеллеры смотровой ямы, отцепил буксирный треугольник от «Нивы», а механик ловко забил под задние колеса массивные дубовые башмаки. Машина замерла, как влитая.

— Переноску давай, — Михалыч нырнул под днище. Лампа в проволочной сетке выхватила раму. — Так и знал. Трещина лонжерона по живому металлу. Еще полсотни верст по ухабам — и сложился бы твой фургон пополам вместе со всеми булками.

— Стой со сваркой, Михалыч! — скомандовал Стас. — Сначала выгрузим хлеб. Не хватало еще, чтобы окалина в ватрушки полетела или выпечка гарью пропиталась.

Мы в четыре руки бережно выставили все тридцать деревянных коробов с горячей сдобой на чистый помост у стены бокса, подальше от ямы, и наглухо укрыли их чистым белым льняным пологом.

— Вот теперь порядок, — вытер руки Войнов и сбросил куртку, оставшись в тельняшке. — Варить надо намертво, дядь Миш. Чтобы никакой бандитский таран не пробил.

— Есть лекарство, — усмехнулся старик в прокуренные усы. — Трехмиллиметровый легированный швеллер от армейского тягача. Его и снарядом не погнешь.

Работа закипела. Стас держал тяжелый стальной профиль, подбивая его пудовой кувалдой, Михалыч варил ослепительной синей дугой, а я в брезентовых рукавицах сбивала шлак и прижимала мокрый брезент к раме, охраняя кузов. Когда шов остыл и металл обработали антикором, мы вернули все короба обратно на салазки — свежими, румяными, не потерявшими ни крупицы тепла.

Пока остывал металл, Михалыч поднялся по стремянке к крыше кабины:

— Держи подарок от автобата, хозяйка. Штатные фары у тебя слепые, а ночами по лесам мотаешься.

Он закрепил над лобовым стеклом блок мощных галогеновых прожекторов в стальной решетке — дальнобойную «люстру», выведя отдельный тумблер на приборную панель:

— Щелкнешь клавишу — на пятьдесят шагов вперед вспыхнет солнце. Любая нечисть на дороге ослепнет намертво, глаза ладонями зажмет.

При монтаже армированной тормозной трубки случилась беда: каленый метчик Михалыча с сухим щелчком обломился в чугунном теле заднего моста. Старик в сердцах сплюнул и грязно выругался:

— Металл каленый, сверло не возьмет! Придется мост целиком скидывать, ярмарка твоя накрылась!

— Погодите, дядя Миша! — я достала из ремонтного ящика строительный термофен и тюбик графито-медной пасты для печных заслонок. — У чугуна другое расширение. Если равномерно прогреть гнездо до двухсот градусов и брызнуть охладителем в центр, обломок ослабнет.

Через десять минут направленного жара обломок метчика легко выкрутился медицинским пинцетом, сохранив резьбу в целости.

— Ну девка... — покачал головой Михалыч с искренним восторгом. — Настоящий инженер! Такую жену на руках носить надо, капитан.

Стас не ответил, но в его серых глазах мелькнула гордая, теплая искра.

Главный сюрприз механик приберег напоследок. Отогнув резиновый настил пола между печью и витриной, он вырезал люк и вварил туда тяжелую крышку, обшитую титановым листом от авиационного контейнера, со скрытой внутренней задвижкой:

— Потайной бронелюк. Из автомата не пробьет. Если прижмут — ныряй сюда и закрывайся на засов. Под крышкой — стальной кессон между лонжеронами. В нем можно переждать, пока помощь подойдет. Нижняя дверца выходит под днище: если там свободно, уползешь в траву незаметно.

Михалыч показал мне дублирующий тумблер прожекторов внутри укрытия: свет на дороге можно было включить, не вылезая наружу.

Мы со Стасом залили свежую тормозную жидкость «Роса» и прокачали контуры. Педаль обрела железную упругость.

Когда фургон съехал с ямы, я потянулась за кошельком, но Михалыч отвел руку и шепнул Войнову:

— Денег не возьму. Слушай сюда, Стас: вчера на нефтебазе карташовские расспрашивали про бензовозы и заправки в Бережках. Что-то крупное мутят с топливом, хотят район за горло перехватить. Будь начеку.

Стас посерьезнел и крепко пожал руку старика:

— Спасибо, дядь Миш. Принял. Буду на связи.

А я вручила мастеру еще теплый плетеный пирог с брусникой и творогом. Старый механик бережно принял угощение обеими руками и смахнул скупую слезу:

— Спасибо, дочка... Береги ее, капитан. Такие женщины раз в жизни встречаются.

Глава 4

В полдень площадь села Бережки гудела, как растревоженный улей. Блестели начищенные медные бока самоваров, пахло сухим сеном, солеными груздями, копченой рыбой и свежей стружкой, залихватски наяривала гармонь.

Едва мы вырулили к центру, дорогу перегородил рябой ярмарочный зазывала в картузе, явно подкупленный бандитами:

— Куда прешь? Мест нет! Вали за околицу, к болоту!

Я опустила стекло, с ослепительной улыбкой сунула ему под нос квитанцию об оплате торгового сбора и нажала кнопку привода витрины. Створка плавно поднялась вверх.

Густая, теплая волна запаха корицы, топленого мака и ванили хлынула на площадь, словно сладкий шторм. Зазывала ошарашенно захлопал глазами, а люди в рядах разом повернули головы. Через пару минут перед «Сладким рейсом» колыхалась восторженная толпа.

— Батюшки, да у них хлеб еще горячий!

— А ватрушки-то, ватрушки! Сколько творога!

Внезапный порыв ветра сорвал со стойки пачку крафтовых пакетов, но рядом уже возник Стас. Во фланелевой рубашке с закатанными до локтей рукавами он на лету перехватил кульки и с широкой улыбкой встал за прилавок: