Мой полицейский. Станция назначения

— Доброе утро, Юля. Врагов в этом доме нет, опусти оружие. Вода колодезная, в кувшине на припечке согрелась, полотенце чистое на гвозде висит. Умывайся, буди парня. Каша поспела.

Я торопливо спрятала подсвечник на лавку, пробормотав смущенные извинения, и ополоснула лицо свежей, пахнущей талой стужей водой.

Через десять минут мы сидели за широким кедровым столом. Данька кулачками протирал заспанные глазенки, настороженно поглядывая из-под бровей на великана-хозяина. После вчерашнего кошмара ребенок все еще ждал окрика или беды.

Но Глеб взял большую деревянную ложку, щедро отрезал от желтого бруска добрый ломоть топленого масла и опустил прямо в дымящуюся кашу в глиняной миске мальчика:

— Ешь досыта, боец. На сибирском морозе силы нужны, чтобы снежные крепости строить.

Данька зачерпнул янтарное пшено, сунул в рот — и его личико озарилось чистым восторгом. Сын заработал ложкой с таким аппетитом, что за ушами затрещало.

Глядя на него, я достала из кармана старый кожаный кошелек с нашими скромными рублями и положила на край стола:

— Глеб Егорович... возьмите за постой и продукты. Нам чужого куска не надо, я дежурной работаю, зарабатываю...

Тяжелая, сухая ладонь офицера накрыла мои пальцы. Его прикосновение было мягким, но в нем чувствовалась такая непререкаемая сила, что рука моя сама замерла:

— Спрячь деньги, Юля. И никогда больше в этом доме их на стол не выкладывай. За хлеб и кров с женщин и детей я платы не брал и не возьму. Вопрос закрыт.

Данька, доев кашу, слез со скамьи и на цыпочках подошел к спинке кресла, где висел китель Северцева. Мальчик зачарованно тронул пальчиком золотистые капитанские звездочки на суконных погонах:

— Дядя Глеб... а вы взаправду главный начальник полиции? А бандитов еще ловить будете?

Глеб мягко усмехнулся, поднял мальчика за пояс и посадил к себе на широкое колено:

— Будем, Данила. Служба такая. Но сначала мы с тобой деревянный поезд починим. Пойдешь в мастерскую?

Глаза Даньки вспыхнули таким счастливым огнем, какого я не видела в них никогда.

* * *

Прируб пятистенка занимала просторная столярная мастерская. Здесь пахло свежей сосновой стружкой, терпким кедром и льняным маслом. Вдоль бревенчатых стен ровными рядами висели рубанки, лучковые пилы и стамески с полированными рукоятями. Посередине высился тяжелый дубовый верстак с массивными железными тисками.

Данька робко переступил порог, опустив голову. Сунув ручонку в кармашек шубейки, он вытащил старый деревянный паровозик. Одно колесико игрушки отломилось под корень во вчерашней потасовке на перроне.

— Мамочка, он больше не поедет... — всхлипнул Данька, и слезинка скатилась по его щеке. — Он сломался...

Я присела рядом, погладив сына по голове:

— Не плачь, маленький. С первой получки я куплю тебе в станционном сельмаге самый красивый, заводной паровоз.

— Мне не надо новый! — мальчик упрямо прижал игрушку к груди. — Этот дедушка Сергей подарил, когда живой был!

Глеб опустился перед ним на корточки. Осторожно взял искалеченный деревянный паровозик в свои огромные ладони, внимательно осмотрел скол колесной пары и покачал головой:

— Выбрасывать память нельзя, боец. Настоящие железнодорожники поломки чинят своими руками. Пойдем к станку.

Данька робел перед блестящими стальными резцами небольшого токарного станка по дереву. Глеб бережно усадил его на край верстака, дал в руки гладкий, пахнущий медом и хвоей брусок выдержанного кедра и надел на мальчика защитные очки:

— Держи дерево. Чувствуешь, какое оно теплое и живое?

Капитан поставил Даньку рядом с собой, зажал брусок в станке и принялся вытачивать колесико. Мальчик смотрел, затаив дыхание.

Золотистая, шелковистая стружка вихрем взметнулась из-под лезвия, осыпая их плечи и наполняя мастерскую смолистым духом. На глазах у затаившего дыхание ребенка бесформенный кусок кедра превращался в идеальное точеное колесико с филигранной путевой ребордой.

— Ну вот, готово, — Глеб выключил станок, сдул древесную пыль и аккуратно запрессовал новую кедровую колесную пару на тонкую стальную ось.

Данька поставил паровозик на гладкую доску верстака, легонько толкнул его ладошкой — и игрушка с мягким, звонким перестуком покатилась через весь стол!

— Едет! Мама, он едет! — восторженно закричал мальчик, подпрыгивая на месте.

Глеб довольно улыбнулся и достал с полки над верстаком старый путевой альбом Кругобайкальской магистрали, развернув на верстаке подробный чертеж легендарного паровоза серии «Э». Капитан положил руку на плечо мальчика и принялся показывать ему, как устроены настоящие паровозные дышла, топки и кривошипы. На плотном ватмане красовался могучий стальной локомотив с огромными ведущими колесами. Данька благоговейно коснулся пальчиком нарисованного прожектора: «Дядя Глеб, а он сквозь тайгу прямо в метель едет?» — «Едет, боец. Никакая пурга его с рельсов не собьет, если путейцы и машинист свое дело знают», — с улыбкой ответил капитан.

Стоя в дверном проеме, я перевела взгляд на стену над верстаком. Там висела фотография Глеба с молодым лейтенантом. Капитан заметил мой взгляд и негромко сказал: «Серега. Напарник мой. Погиб три года назад». Глядя на его застывшее лицо, я не решилась расспрашивать.

В памяти против воли всплыл пьяный оскал Крюка, швырявшего машинки сына в стену со словами: «Нечего баловать щенка». Контраст между бандитской жестокостью и благородной силой этого сурового офицера окончательно смыл горечь прошлых унижений, наполняя мое сердце тихим, глубоким покоем.