Мой опер. Оперная сцена

— Домой ты сегодня не поедешь, Марина Игоревна, — глухо, с непререкаемой нежностью произнес он, и его голос мягким эхом отозвался под лепными сводами. — Твою квартиру возле парка люди Хлыста уже пасут, Стрельцов доложил. И я отсюда никуда не уйду. С этой минуты я организую круглосуточную засаду прямо в твоих кулисах. Будем ночевать в театре. Я растоплю печь в твоей гримерке, напою тебя чаем и перевяжу руки заново. А завтра на рассвете мы вернем этой сцене свет.

* * *

Отголосок тяжелого засова затих под сводами фойе. Мы поднялись по полутемной служебной лестнице в правое крыло, где среди старинных портретов дореволюционных актеров пряталась моя директорская гримерная.

В комнате было зябко и сумрачно. Я щелкнула тумблером настольной лампы под темно-зеленым стеклянным абажуром — мягкий изумрудный круг света выхватил потертый велюровый диванчик, старинное овальное трюмо и круглый дубовый столик. Я опустилась на диван, обессиленно прислонившись спиной к прохладной спинке. Адреналиновая буря, державшая меня на ногах последние часы, внезапно улеглась, и по телу прокатилась мучительная, крупная дрожь нервного отката. Зубы начали мелко выстукивать дробь, а обожженные ладони, зажатые в льняные бинты, заныли с новой, тягучей силой.

— Сейчас согреешься, — послышался из дверного проема спокойный, уверенный голос Дубова.

Он вошел, неся на мускулистом плече охапку сухих колотых березовых поленьев, а в свободной руке — закопченный походный чайник и жестяную коробку. Сбросив дрова у чугунной печи-буржуйки в углу гримерки, майор опустился на одно колено. Его движения были скупыми, расчетливыми и поразительно быстрыми: пара взмахов охотничьим ножом — и белая береста превратилась в тончайшую стружку, сухо щелкнула кремнем его тяжелая солдатская зажигалка, и веселое золотое пламя жадно охватило сухие смолистые щепки.

Через минуту пузатая чугунная печурка загудела ровным, бархатным басом. По комнате поплыло живое, целебное тепло, пахнущее древесным соком и березовой смолой.

Тимофей поднялся, вытер руки ветошью и подошел ко мне. Опустившись на корточки прямо перед диваном, он мягко коснулся моих озябших коленей:

— Давай сюда руки, Марина. Пора повязку сменить, пока сукровица к бинту не присохла.

Я неловко протянула ему руки. Пальцы мелко подрагивали, плечи свело судорогой. Дубов с ювелирной осторожностью, едва касаясь подушечками пальцев, размотал полотняные ленты. Кожа на ладонях была багровой, воспаленной, но крупных пузырей благодаря ледяному пантенолу удалось избежать.

Из кармана форменных брюк майор достал небольшую жестяную баночку с потертой надписью. Отвинтив крышку, он зачерпнул пальцем густую золотисто-янтарную мазь. Комнату мгновенно заполнил резкий, пьянящий дух глухой сибирской тайги — смолы векового кедра, пчелиного воска и медвежьего жира.

— Таежный кедровый бальзам на чистой живице, — негромко пояснил он, аккуратно, круговыми движениями распределяя прохладный состав по моим горящим ладоням. — Старый егерь на Севере научил. В тайге им пользовались. Но с твоими руками еще придется поберечься. Терпи, сейчас похолодеет.

Хвойная прохлада вонзилась в обожженную ткань, и пульсирующий пожар в пальцах начал медленно, блаженно угасать. Я перевела дыхание, невольно разглядывая его лицо в зеленоватом полумраке лампы: крутой лоб, упрямый излом бровей, тонкий белый шрамик над переносицей и четко очерченные, строгие губы. Внезапно мой взгляд скользнул по его правому кулаку, лежавшему на моем колене.

Широкие костяшки пальцев были содраны до мяса, на суставах запеклась темная сукровица — след того сокрушительного удара, которым он отправил бандита на кафельный пол сцены.

— Тимофей... у вас же рука в крови, — тихо выдохнула я.

Майор равнодушно глянул на свой кулак:

— Ерунда. О диверсанта приложился. До свадьбы заживет.

— Ничего не ерунда, — я решительно перехватила его тяжелую, горячую кисть своими забинтованными пальцами, заставив его замереть от неожиданности. — В ящике трюмо есть спиртовая настойка прополиса и стерильная марля. Достаньте, пожалуйста.

Тимофей удивленно приподнял бровь, но спорить не стал. Он молча принес флакон темного стекла. Я намочила край марлевой салфетки густой пахучей жидкостью и, преодолевая легкую неловкость, осторожно прижала ее к его сбитой коже. Тимофей даже бровью не повел, только шумно втянул ноздрями воздух, не отводя от меня потемневших, горячих глаз.

В гримерке все еще тонко тянуло едким привкусом гари от моей блузки. Заметив, как я поморщилась, Дубов поднялся, снял с вешалки свой форменный шерстяной китель майора полиции и бережно набросил мне на плечи. Сукно было тяжелым, плотным и хранило в себе глубокое тепло его сильного тела, терпкий запах пороха, оружейного масла и можжевельника. Этот запах окутал меня со всех сторон, создавая непробиваемый панцирь безопасности.

Тимофей подошел к высокому стрельчатому окну и распахнул тяжелые створки фрамуги. Ночной весенний ветерок ворвался в комнату, принеся с собой свежесть омытого росой парка и пьянящий аромат распустившейся сирени. Майор налил из закопченного чайника две эмалированные кружки крепкого крутого кипятка, бросив туда щедрую горсть сушеных трав из жестянки.

— Пей, Марина. Тут чабрец, зверобой и сушеная лесная земляника. Через полчаса спать будешь как ребенок.

Я обхватила кружку ладонями, вдыхая пар, и сделала глоток. Горячее травяное тепло разлилось по венам, смывая последние крупицы страха. Мы сидели в тишине у потрескивающей буржуйки, глядя на пляшущие языки огня, и разделявшая нас прежде стена казенной подозрительности и одиночества таяла с каждым ударом часов.

* * *

Два часа ночи ударили на старинных часах в фойе глухим, протяжным боем.

Внезапно под потолком гримерной раздался сухой электрический щелчок: единственная контрольная лампа аварийного освещения мигнула и погасла. Здание погрузилось в абсолютную, непроглядную тьму. Из приоткрытой двери коридора дохнуло едва уловимым, тревожным запахом перегретой изоляции.

— Сеть отрубилась окончательно, — раздался в темноте спокойный голос Дубова. Щелкнула кремнем зажигалка, озарив его суровый профиль, и луч мощного подствольного фонаря разрезал мрак. — Городская подстанция, похоже, отключила фидер по заявке пожарных. Без электричества завтра прогон сорвется к чертям, а к десяти утра нагрянет комиссия Коршунова с готовым актом об аварийности.

Я поднялась с дивана, сбрасывая остатки оцепенения:

— Нет. Ничего они не опечатают. Посвети мне к несгораемому шкафу в углу.

Тимофей направил луч света на тяжелый дореволюционный сейф завода Меллера с латунной поворотной ручкой. Обожженными, но уже послушными пальцами я набрала шифр на диске и потянула полупудовую дверцу на себя. Внутри ровными рядами лежали пожелтевшие архивные папки. Я безошибочно вытянула узкий картонный тубус с сургучной печатью.

На круглом столе мы раскатали плотный льняной лист — оригинальную архивную синьку 1960 года, генеральный план послевоенной электрификации Дома культуры с рукописными пометками главного инженера строительства.

— Вот, смотри, — я указала кончиком карандаша на нижний контур подвала под левым карманом сцены. — Основной силовой ввод они сожгли. Но в шестидесятом году при реконструкции сцены здесь проложили законсервированный резервный бронекабель прямо от распределительного узла городского водоканала! Он автономен и не зависит от сетей мэрии. Линию замуровали в кирпичную нишу за ненадобностью, но сам кабель не демонтировали!

Дубов впился взглядом в чертеж, его серые глаза хищно блеснули:

— Марина... да тебе в главном разведуправлении цены бы не было! Кабель водоканала — это же стратегическая ветка, ее Коршунов при всем желании обесточить не сможет. Пошли в подвал!

Мы спустились по узкому каменному трапу в нижний трюм. В сыром, пахнущем вековой известью подвале гуляло гулкое эхо. Тимофей подошел к глухой кирпичной перегородке под сценой, примерился лучом фонаря к старой кладке и, перехватив монтировку обеими руками, мощным, выверенным движением вогнал острие в известковый шов.

Штукатурка осыпалась дождем. Выломав несколько кирпичей, майор открыл потайную стенную нишу: в луче света тускло блеснула нетронутая, тяжелая свинцовая броня резервного силового ввода. Концы кабеля были бережно заизолированы еще советскими мастерами.

— Живой ввод! — выдохнул Тимофей, погладив холодный металл широкой ладонью. — Медь в палец толщиной. Но рубильник уничтожен огнем. Чем запитывать обводную ветку?

— В реквизиторской кладовой сохранился старый щитовой комплект с запасными керамическими вставками и медными шинами! — отозвалась я, помня каждый ящик нашего фонда.

Через десять минут мы уже склонились над верстаком. Я направляла белый луч фонаря прямо на распределительный блок, затаив дыхание и не сводя глаз с его рук. В полумраке подвала эти огромные, огрубевшие ладони двигались с поразительной, ювелирной ловкостью. Тимофей разделывал неподатливый кабель, крепил контактные пластины и паял соединения с абсолютной, невозмутимой уверенностью человека, привыкшего чинить сложнейшую технику в полевых условиях. Мышцы его плеч натягивали ткань майки, на висках серебрились капли пота, а воздух наполнялся запахом горячей канифоли и свежего металла. Под светом моего фонаря он не просто чинил проводку — он возвращал к жизни сердце моего театра, легко подчиняя себе мертвую медь и железо.

Когда кабельная муфта была смонтирована, мы поднялись на сцену к главному распределительному щиту правого портала.

— Кулисы! — напомнила я, указывая на старинный бордовый бархат обрамления сцены. — Если при пробном пуске проскочит искра, ткань вспыхнет как порох.

Вдвоем мы быстро стянули из пожарного отсека тяжелые брезентовые чехлы и наглухо укрыли вековой бархат порталов от пола до двухметровой высоты.

Мы встали перед чугунным шкафом рубильника. Тимофей повернулся ко мне. В полумраке его лицо казалось высеченным из гранита, но в глазах плескалась теплая, задорная искра. Он накрыл своей огромной, горячей мозолистой ладонью мои забинтованные пальцы, аккуратно укладывая их на массивную чугунную рукоять:

— Твой театр, Марина Игоревна. Давай вместе.

Мы с силой налегли на рычаг и опустили его вниз.

Где-то в недрах подвала с глубоким, бархатным, органным гулом ожил мощный понижающий трансформатор. Щелкнули магнитные пускатели, по медным шинам побежал живой ток, и в следующее мгновение порталы сцены, рампа и колосники озарились теплым, янтарным, ослепительным сиянием сценических софитов.

Зал ожил. Вековой бархат кресел вспыхнул глубоким рубиновым цветом, лепные золоченые купидоны под куполом словно расправили крылья. Я смотрела на залитую светом сцену, и по моим щекам катились слезы чистейшего счастья. Мы победили тьму.