Мой полицейский. Лесная делянка

— Сними пса! Сними, командир, он мне горло рвет!

— Гром, ко мне! — крикнул Савелий. Пес выскочил обратно в горницу; в подполье загрохотали торопливые шаги, и налетчик выбрался тем же лазом, через который проник. Савелий захлопнул крышку люка и придавил ее тяжелой лавкой.

Следом Савелий взлетел по крутой приставной лестнице на чердак пятистенка. Слуховое окно чердачного фронтона было затянуто толстым слоем инея и заколочено фанерой от метели. Костров одним мощным ударом стального ствола «Вепря» вышиб фанерный лист наружу.

Прильнув к оптическому прицелу, он за доли секунды оценил обстановку во дворе: сквозь снежную крупу двое боевиков Лома с двадцатилитровой жестяной канистрой пробирались к сухому бревенчатому сараю, намереваясь устроить пожар и выкурить нас на открытое пространство.

Один из налетчиков чиркнул охотничьей спичкой, раздувая смоляной факел. Савелий плавно выдохнул, взял упреждение на полкорпуса и нажал на спуск.

Сухой винтовочный щелчок почти потонул в шуме бурана, но пуля с ювелирной точностью срезала горящую головку факела, выбив ее в глубокий сугроб. Обожженный бандит с диким воем повалился на спину, зажимая кисть, а второй в панике вскинул обрез и открыл беглую, неприцельную пальбу по чердачным доскам, осыпая крышу щепой.

Не давая бандитам опомниться, Савелий скатился по лестнице вниз, распахнул дверь на веранду и шагнул на крыльцо кордона. В оптике ночного прицела последний уцелевший стрелок бросился к оставленному у ворот снегоходу, отчаянно дергая шнур стартера.

Костров не стал стрелять на поражение. Один прицельный, хладнокровный выстрел — и пуля калибра 7.62 разнесла вдребезги ведомую звездочку гусеницы «Бурана». Снегоход с жалобным железным скрежетом завалился на бок, зарывшись лыжами в сугроб.

— Бросай оружие, сука, на землю! — громовой голос Савелия перекрыл свист бурана.

Оставшиеся боевики не выдержали. В ужасе перед невидимым, бьющим без промаха стрелком они побросали канистру, ружья и, спотыкаясь в глубоком снегу, в панике бросились бежать в темнеющую чащу леса.

На дворе воцарилась звенящая, холодная тишина. Мороз стремительно падал — к ночи стрелка термометра на наличнике подобралась к минус восемнадцати.

Савелий быстро обошел двор, подбирая брошенные улики: карабин «Сайга» со спиленным прикладом и россыпь стреляных гильз у крыльца. На донце одной из них при свете фонаря блеснула уникальная кустарная насечка в виде креста — личная метка бригадира Лома. Улика против главаря банды была в наших руках.

Занеся трофейное оружие в сени, Савелий наглухо закрыл тяжелую дубовую дверь.

В избе было тихо, лишь трещали в печи березовые поленья, разгоняя по углам тяжелый, сладковатый жар. Костров опустил карабин на предохранитель, аккуратно повесил оружие на кованые крючья у порога и подошел ко мне.

Я сидела на лавке, бледная, дрожащая от пережитого напряжения, до боли в пальцах сжимая свой защищенный планшет. Силы окончательно оставили меня: тело бил крупный озноб, раненая лодыжка гудела, перед глазами плавали темные круги.

Савелий опустился передо мной на одно колено. Его лицо, еще минуту назад казавшееся высеченным из гранита, вдруг смягчилось. Он снял жесткие кожаные перчатки и осторожно, с поразительной теплотой накрыл мои ледяные ладони своими широкими, горячими пальцами.

— Всё кончилось, Зоя, — произнес он тихо. Его низкий, бархатный, уверенный голос проник под кожу, согревая изнутри лучше любого огня. — Ты в моем доме. Пока я жив — до тебя пальцем никто не дотронется.

Глава 4

Слова Савелия повисли в полумраке горницы, оседая в воздухе чем-то тяжелым, нерушимым и теплым. «Пока я жив — до тебя пальцем никто не дотронется». После ледяного ада ночной гати, после хриплого рева снегоходов и выстрелов на крыльце, эти слова прозвучали не просто обещанием — они ощущались настоящей охранной грамотой, запечатанной в вековом таежном камне.

Но тело, переставшее отчаянно бороться за выживание, мгновенно сдало позиции. Накатило запоздалое оцепенение. Меня колотило мелкой, неукротимой дрожью; влажная от растаявшего снега куртка липла к спине, а правая лодыжка пульсировала тупой, раздирающей болью. Казалось, кожа на голеностопе натянулась до предела и вот-вот лопнет под намертво сдавившим отек толстым шерстяным носком.

Савелий поднялся с колена, не спуская с меня внимательного, оценивающего взгляда. Первым делом он шагнул к разбитому в бою боковому окну, сквозь прутья кованой решетки которого в избу всё еще хлестал морозный сквозняк. Притянув изнутри массивную дубовую ставню, Савелий наглухо вогнал кованый засов и забил снизу березовый клин, намертво запечатав проем от воя метели и ледяной крупы. Затем вернулся к русской печи, где я сидела на широкой скамье, до боли в пальцах сжимая спасенный кофр.

— Сначала снимем мокрое, — его голос звучал ровно, по-деловому, но в этой собранности сквозила чуткая, оберегающая осторожность. — Шерсть промокла насквозь и леденеет. Сама не снимешь, сустав раздуло.

Он снял с меня свой отсыревший бушлат, подложив под спину свернутый сухой ватник прямо на скамье. Сам опустился на корточки, положив мою вытянутую ногу себе на колено. Стоило его широким ладоням лишь слегка коснуться распухшего голеностопа, как у меня вырвался невольный судорожный вдох — острая, простреливающая искра прошила ногу от пальцев до самого бедра.

— Потерпи, Зоя. Стягивать через сустав нельзя, волокна врезались в отек, пережмет сосуды, — проговорил он тихо.

Савелий сначала осторожно размотал намокший бинт, наложенный в лесу. Затем достал из поясного чехла медицинский скальпель с матовым стальным лезвием. Одно точное, ювелирное движение крепких пальцев — и лезвие без единого лишнего нажима вспороло плотную шерстяную ткань от голени до самого мыска. Савелий осторожно, миллиметр за миллиметром, развел края и снял промокший носок, освобождая измученную ногу.

Я зажмурилась. Лодыжка представляла собой пугающее зрелище: сустав заплыл сизым, багрово-фиолетовым отеком, связки вздулись тугим валиком. Любое движение отдавало раскаленной иглой.

— Сильный отек, — сказал Костров, подушечками пальцев едва касаясь горячей, воспаленной кожи. — До осмотра врачом наступать нельзя. Как откроют дорогу, первым делом покажем ногу.

Не давая мне возразить или попытаться опереться на пол, он легко, как пушинку, подхватил меня под спину и колени. У меня перехватило дух: в его движениях чувствовалась уверенная, монолитная физическая мощь. Я инстинктивно уцепилась пальцами за ворот его грубого свитера, вдохнув запах — мороз, смолистая кора, оружейная смазка и чистое мужское тепло.

Он перенес меня на широкий деревянный топчан, стоявший вплотную к кирпичной кладке русской печи.

В избе еще держался стылый воздух, врывавшийся во время перестрелки сквозь разбитое окно, хотя в топке уже плясали первые желтые язычки пламени. Старая кирпичная кладка пока оставалась прохладной на ощупь. Савелий подошел к поддувалу, опустился на колено и достал из настенного ящика длинную латунную трубку. С мерным, глухим присвистом он начал подавать струю воздуха прямо в сердцевину углей. Огонь с гулом ожил, взметнулся к закопченному своду, затрещали березовые поленья, выплескивая наружу первую волну живого сухого жара.

Затем Костров снял с печной полки пузатый медный самовар с трубой. Выйдя в сени, он вернулся с холщовым мешком, доверху набитым сухими смолистыми еловыми шишками. Засыпав их в топочную трубу самовара, он бросил внутрь тлеющую березовую щепку. Шишки занялись с сухим щелканьем. Через несколько минут по избе поплыл неописуемый аромат: густой, смолистый, целебный дух таежного бора, мгновенно вытеснивший горьковатую гарь пороха и сырость метели.

— Сейчас закипит, — Савелий поставил передо мной глиняную кружку, бросив на дно горсть сушеных брусничных ягод, соцветия чабреца и зверобоя. — Сначала согреешься изнутри. Кровь разгоним.

Пока самовар шумел, набирая силу, Костров накинул на плечи бушлат:

— Наберу снега для первичного холода, надо сбить жар в суставе. Гром, караул.

Немецкая овчарка, до этого лежавшая у порога и зализывавшая разбитую в схватке подушечку лапы, мгновенно подняла уши и легла у моего топчана, положив массивную лобастую голову прямо мне на стоптанный войлочный тапок. Я несмело опустила ладонь на ее жесткий загривок. Пес шумно вздохнул, признавая меня частью своей стаи.

Дверь на крыльцо хлопнула. Сквозь заиндевевшее двойное стекло я видела, как в темноте двора яростно кружит метель. Ветер с воем бросал в стены кордона охапки сухого наста. У колодца мелькнул луч фонаря Савелия. Он шел уверенно, сканируя взглядом следы у забора. Я боялась, что бандиты вернутся или волки подтянутся на запах крови, но у сруба колодца Савелий вдруг замер, опустив фонарь к земле.

В свете луча на свежевыпавшем снегу четко отпечаталась цепочка крупных собачьих лап поверх старой лыжни. Гром еще до того, как мы вошли в избу, сам обошел и зачистил весь периметр двора, проверив каждый угол дровяника и бани. За оградой не появилось свежих следов: налетчики ушли, а новых гостей пока не было. Защита кордона держалась надежно.

Савелий вернулся в горницу, неся в эмалированной миске плотный, зернистый морозный снег. Завернув его в чистое вафельное полотенце, он приложил холодный компресс к моей пульсирующей лодыжке. Боль отступила под немеющим ледяным панцирем, пульсация в висках начала стихать.

— В аптечке шин Крамера нет, — сказал он, осматривая содержимое вскрытого металлического ящика с красным крестом. — Заводские планки сюда не завозили лет пять. Но сустав нужно обездвижить, иначе к утру отек перейдет на голень.

Он достал из-под верстака две ровные, гладко оструганные липовые дощечки. Ловким движением охотничьего ножа срезал фаски по краям, чтобы древесина не врезалась в кожу, проложил их слоем ваты и наложил вдоль поврежденной ноги с двух сторон. Затем достал широкий эластичный бинт и начал аккуратно, виток за витком, накладывать фиксирующую восьмиобразную повязку.

Его пальцы действовали с удивительной чуткостью: плавными, выверенными движениями он вел бинт вокруг щиколотки, точно дозируя натяжение.

— Не туго? — спросил он, поднимая на меня глаза.

— Нет... Очень хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как расслабляются зажатые судорогой мышцы. Нога оказалась закована в легкий, удобный липовый лубок.

Но на этом Савелий не остановился. Достав из навесного шкафчика глиняный горшочек, запечатанный воском, он сорвал печать. В нос ударил густой, маслянистый запах травяной настойки и животного жира.

— Барсучий жир. Старый Михей еще прошлой осенью топил. Лучшее средство от застойных гематом и мышечных спазмов. Надо растереть стопу и пальцы, пока не пошло онемение.

Я невольно сжалась, краска стыда бросилась мне в лицо. Всю сознательную жизнь я привыкла быть самостоятельной, собранной, жестким инженером в мужском коллективе лесхоза, не позволявшей никому переступать границы. А здесь, в полумраке таежной избы, передо мной сидел чужой, огромный мужчина и собирался растирать мне обнаженные ноги.

— Савелий, я... я сама могу, — смущенно пробормотала я, пытаясь дотянуться до пальцев ноги.

Он мягко, но непреклонно перехватил мою руку, отвел ее в сторону и посмотрел прямо мне в глаза. В его темном, глубоком взгляде светилась строгая, профессиональная, почти хирургическая собранность и чистое мужское благородство.

— Лежи, Зоя. Ты замерзла до синевы. Руки трясутся. Дай я сделаю.

Он зачерпнул пальцами щедрую порцию прозрачно-янтарного жира, растер его между своими широкими, огрубевшими ладонями, пока тот не стал горячим, и обхватил мою озябшую стопу.

Тепло его рук было ошеломляющим. Стыд испарился в первую же секунду, сменившись невольной дрожью сладкого, накатывающего облегчения. Его сильные пальцы мягко разминали негнущиеся пальцы, свод стопы, пятку, втирая живительный состав глубоко под кожу. Каждое круговое движение разгоняло застывшую кровь, наполняя ногу пульсирующим, целительным жаром. Я закрыла глаза, не в силах сдержать тихий стон облегчения.

— Вот так. Жар пошел, — прошептал он чуть хрипловато. В его голосе что-то неуловимо дрогнуло, но руки оставались уверенными и бережными.

Закончив растирание, он тщательно вытер руки холщовым полотенцем и пододвинул топчан вплотную к нагревающейся печной стенке. Постель была устлана пышными овечьими овчинами. При попытке перевернуться на бок у меня резко закружилась голова — сказались бессонные сутки, стресс и сотрясение от тарана лесовоза. Я покачнулась, теряя опору.

Савелий среагировал мгновенно: подхватил меня за плечи, осторожно прижал к груди и уложил на мягкие, пахнущие чистой шерстью овчины. Накинул сверху тяжелое стеганое одеяло и свой старый милицейский тулуп на овчине.

В избе звенела тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием собаки и треском горящей смолки в самоваре. Он налил в кружку кипящий темно-рубиновый настой брусничника с чабрецом, протянул мне:

— Пей мелкими глотками. До дна.

Чай обжигал губы терпкой кислинкой и медовым духом. С каждым глотком изнутри расходилась спасительная истома. Веки становились свинцовыми.

Савелий придвинул к топчану тяжелый деревянный табурет. Положил поперек колен расчехленный «Вепрь», прислонился спиной к теплому боку русской печи. Гром устроился у его сапог, положив морду на лапы и чутко поводя ушами на каждый вой ветра за бревенчатыми стенами.

— Спи, лесной инженер, — тихо сказал Савелий. — Я на часах. До утра никто сюда не сунется.

Сквозь наплывающий туман сна я бессознательно шевельнула рукой, уронив пальцы с края топчана. Моя ладонь легла прямо поверх его широкой, мозолистой кисти, покоившейся на прикладе карабина. Я хотела отдернуть руку, но сил уже не было. Савелий не пошевелился. Он лишь слегка повернул ладонь, бережно накрыв мои пальцы своими теплыми, шершавыми пальцами, надежно удерживая мою руку в своем замке.

И в этом простом, молчаливом жесте было столько несокрушимой защиты, что я впервые за долгие месяцы закрыла глаза без страха перед завтрашним днем.

Глава 5

Утренний свет пробился сквозь заснеженные окна кордона тусклой полосой. Метель снаружи не утихала: ветер продолжал с глухим гулом швырять в бревна снежные заряды, но в избе стояло ровное, сухое благодатное тепло. Печь протопилась на славу.

Я открыла глаза. Лодыжка ныла значительно тише, острая пульсация ушла, но при попытке пошевелиться ребра с левой стороны отозвались колющей, резкой болью — последствие удара о дверную стойку УАЗа во время ночного тарана на повороте.

Савелий уже был на ногах. Без бушлата, в одной темно-синей форменной рубахе с закатанными по локоть рукавами, он стоял у широкого верстака под образами и перебирал содержимое старого кованого сундука.

— Проснулась? — он обернулся, заметив мое движение. Лицо его выглядело свежим, словно он не провел бессонную ночь с карабином в руках. — Как ребра? Я слышал, как ты вздыхала во сне.

— Болят при глубоком вдохе, — призналась я, приподнимаясь на локте. — Кажется, сильный ушиб надкостницы.

— Сначала посмотрим. Фабричные мази из районной аптечки перемерзли и расслоились в сенях, от них толку ноль, — Савелий достал со дна сундука продолговатый берестяной туесок, перевязанный просмоленной лыковой нитью. Сверху чернильным карандашом стояла дата: «Август, сбор Михея». — Старый егерь знал толк в тайге. Он для лесорубов делал вытяжки от растяжений и переломов.

Он вскрыл туесок. Внутри оказалась спрессованная темно-зеленая пластина из высушенных трав: багульника, сабельника болотного и окопника, залитых воском. Чтобы высвободить целебную силу сбора, пластину требовалось размягчить на водяной бане.

— Но одной травы мало, нужен масляный проводник, — задумчиво проговорил Костров, оглядывая пустые полки. — Подсолнечное масло на кухне рафинированное, мертвое.

Он подошел к ящику у печи, достал пяток крупных кедровых шишек осеннего сбора. Ловкими ударами деревянного молотка расколол скорлупу, высыпал отборные смолистые орехи на чугунную сковороду и поставил на тлеющие угли. Воздух в горнице наполнился сладковатым, ореховым чадом. Савелий пестиком прямо в сковороде раздавил горячие ядрышки, отжимая через марлю густое, темно-янтарное свежее кедровое масло.

Смешав его с распаренным сбором Михея, он подошел к топчану:

— Освободи левый бок. Надо положить компресс, пока масло горячее.