Эбби, проснись!

Лиза Глум

Эбби, проснись!

— И что нам делать с этой... — задумчиво протянула Зайкенштейн, глядя на непрошенную гостью.

Подложив ладошки под веснушчатую щёчку, прямо посреди леса спала златовласая девчушка лет пяти в розовой пижамке. Деревья хапужно тянули к ней кривые, уродливые ветви. И вряд ли с целью вежливо поприветствовать, ибо они были в большей степени кровожадны, нежели хорошо воспитаны.

Зайкенштейн бросила гневный взгляд на растительность и, особо не церемонясь, с силой шлёпнула мохнатой лапой одну особенно наглую ветку — совершенно голую, без единого листочка или почечки, лишь кое-где покрытую мшистыми пятнами. Та сразу же убралась восвояси, издав при этом обиженный скрип.

— А ну, кыш все отсюда! — рявкнула Зайкенштейн и с шипением явила хищный оскал, а именно два выдающихся передних резца, которые уже давно сточились до состояния острющих клыков. На кончике одного из них собралась слюна и крупной бусинкой капнула на траву.

А ведь когда-то Зайкенштейн была просто Зайкой, розовой и пушистой, в общем, невероятно миленькой. Однажды её забрали с полки магазина и подарили примерно вот такой девчонке, что спит сейчас без спроса в их игрушечном лесу. Только вот не повезло: Зайкина хозяйка оказалась растяпой и однажды забыла её во дворе. Да, всё произошло совсем как в популярном детском стишке. Там, под лавкой, игрушку нашёл гнусный мальчишка. К несчастью Зайки, он мечтал стать врачом, когда вырастет. Благо, хоть не космонавтом, иначе бы... А так мелкий поганец всего лишь оторвал Зайке лапки, чтобы потом, как завещал добрый доктор Айболит, пришить ей новые ножки. И ручки тоже. А ещё левое ухо. И ведь выискал же где-то «протезы» самого мерзейшего вида — из искусственного меха цвета детской неожиданности, который торчал клочками, никак не желавшими укладываться в аккуратную шёрстку. Вот так Зайка превратилась в Зайкенштейна.

— С чего вдруг в нашем игрушечном мирке появился человек? — недоумевала Зайкенштейн. — Не-по-ря-док, — отчеканила она по слогам.

— Ой, что же теперь будет! — воскликнула фарфоровая куколка в грязном топе, оборванной балетной пачке и красных пластмассовых сапожках. Некогда в наборе к коллекционной балеринке прилагались миниатюрные пуанты из белоснежного атласа, украшенные стразиками. Вот только хозяйка игрушки выменяла их во дворе на уродскую обувку от дешевой подделки Барби.

Кукла, а звали её Долли, хлопнула себя ладошками по щекам, отчего по фарфоровому личику тут же начали расползаться новые трещинки. Она драматично закатила единственный уцелевший глаз. Правый. Левая же глазница зияла чёрной пустотой.

— Люди нас и тут хотят достать и мучить, мучить, мучить… — Долли уже была близка к истерике. Такова уж тонко чувствующая натура балеринок, пусть даже игрушечных.

— Так давайте её сож-ж-жрем? Нет девчонки — нет проблемы, — бесформенная зеленая масса с перламутровыми переливами и вкраплениями блесток растеклась простой, как всё гениальное, мыслью по древу. Затем она сползла на лужайку и попыталась принять более-менее плотоядный вид. Однако безуспешно.

— Чьё б хлебало да свой беззубый рот разевало! — оскалилась Зайкенштейн. — Лучше тебе заткнуться, Лизун.

— Я не Лизун! — возмутилась масса, с трудом управляя собственным ртом, который так и норовил слипнуться. — Я мистер Смайл. Тьфу ты, Слайм.