Брак не гарантируется

Она помолчала.

— Я не хочу для тебя такой жизни. Когда рядом кто-то есть, а ты всё равно один. Я не хочу, чтобы ты сидел на кухне ночью и смотрел в стену.

Я не знал, что сказать. Я думал, что она будет говорить про торт, про работу, про Любу. А она говорила про отца. Про то, что я помнил смутно, а она — каждый день.

— Мама.

— Что?

— Я не он.

— Я знаю. — Она посмотрела на меня. — Но ты идёшь по его дороге. Ты думаешь, что если ты будешь работать, спасать чужие браки, разбираться в чужих проблемах, то тебе не придётся разбираться в своих. Это не работает. Я проверяла.

Я закрыл глаза. Она была права. Она всегда была права, и это было самое раздражающее в ней.

— Приведи её, — сказала она вдруг.

— Кого?

— Ту женщину. С тортом. В субботу. Я хочу посмотреть.

— Мама, это не…

— Я не прошу тебя жениться. Я прошу тебя прийти с человеком. С любым человеком. Но лучше с ней.

— Она не хочет идти.

— А ты спроси. — Мама улыбнулась. Впервые за вечер. — Ты всегда думаешь, что знаешь, чего хотят люди. А ты не знаешь. Ты даже про себя не знаешь.

Сцена 3. «Пока»

Я вышел на улицу в девять. Дождь прекратился. Петроградка пахла мокрым асфальтом и сиренью, которая уже отцвела. Я стоял у подъезда и смотрел на телефон. Вера не писала. Я не писал. Мы не были должны друг другу ничего, кроме приглашений и завтрашней встречи.

Я набрал её номер.

— Марк? — сказала она. — Что-то случилось?

— Нет. — Я помолчал. — Мама хочет, чтобы вы пришли в субботу.

— Вы уже говорили.

— Она хочет посмотреть на вас. На «женщину с тортом».

— А вы?

Я посмотрел на окна матери. Свет горел на кухне. Она, наверное, мыла посуду и думала, что я стою на улице и не знаю, что делать. Она была права.

— Я хочу, чтобы вы пришли, — сказал я. — Не как юрист. Не как партнёр. Как человек.

— Это приглашение?

— Это просьба. — Я помолчал. — Я редко прошу. У меня это плохо получается.

Вера засмеялась. Тихо, неожиданно.

— Хорошо, — сказала она. — Я приду. С условием.

— С каким?

— Если она спросит про торт, я скажу правду. Всю. Включая Алину и камеры.

— Договорились.

— И ещё. — Пауза. — Марк. Спасибо, что спросили.

— За что?

— За то, что не поставили перед фактом. — Она помолчала. — Эдуард так не умеет. Он просто подписывает договоры.

Я усмехнулся.

— Ладно. В субботу. В семь.

— В семь.

Я положил трубку. Постоял ещё минуту. Посмотрел на окно матери. Свет погас. Она легла спать.

Я пошёл к машине. Дождь начался снова. В этом городе он всегда начинался снова.

Глава 5. «Пирог с капустой»

Сцена 1. «Что надеть»

Моя квартира была маленькой. Не в смысле «уютной, но тесной» — просто маленькой. Одна комната, кухня, которую я называла «кухонным уголком», потому что «кухня» звучало слишком амбициозно для трёх квадратных метров, и балкон, на котором сохло белье и умирали растения, которые я забывала поливать. Я жила здесь восемь лет. За это время я сменила три дивана, два холодильника и одного кота. Кот ушёл к соседу, потому что у соседа было больше еды. Я не обиделась. Я бы тоже ушла.

В субботу в четыре часа дня я стояла перед шкафом и понимала, что мне нечего надеть. Это было странно, потому что шкаф был полон. Но всё, что в нём висело, было либо «рабочим» — деловые костюмы, в которых я разговаривала с невестами, — либо «домашним» — вещи, в которых я не открывала дверь даже курьеру. Между этими двумя категориями была пустота. Как раз то, что нужно для ужина с матерью человека, с которым я работаю.

Телефон зазвонил. Лена.

— Вера Андреевна, ну что? — сказала она. — Вы уже собрались?

— Собираюсь.

— Это значит «стою перед шкафом и страдаю»?

— Это значит «я не понимаю, зачем я вообще согласилась».

— Потому что он попросил. — Лена была романтиком. В двадцать три года это простительно. — Наденьте синее платье. То, с рукавами.

— Оно слишком нарядное.

— Оно идеальное. — Она помолчала. — Вера Андреевна, это не свидание. Это ужин с матерью вашего коллеги. Расслабьтесь.

— Я расслаблена.

— Вы сейчас, наверное, держите в руках две вешалки и смотрите на них, как на врагов.

Я посмотрела на две вешалки в руках. Она была права.

— Лена, я не хочу произвести неправильное впечатление.

— Какое «неправильное»? Что вы — успешная женщина, которая умеет говорить «торт просто честный»? — Лена засмеялась. — Наденьте синее. И не забудьте про туфли. Не те, в которых вы ходите на стройку.

— Я не хожу на стройку.

— Вы ходите на монтаж декораций. Это то же самое, только с цветами.

Я вздохнула. Она была права. Все были правы, кроме меня.

— Хорошо, — сказала я. — Синее.

— И духи. — Пауза. — Только не те, что пахнут лавандой. Они пахнут бабушкой.

— У меня нет духов с лавандой.

— Вот и славно.

Она положила трубку. Я осталась стоять перед шкафом с двумя вешалками в руках и чувством, что меня только что переиграли.

Синее платье оказалось правильным. Оно было не слишком нарядным, не слишком простым. В нём я выглядела как женщина, которая знает, чего хочет, но ещё не решила, стоит ли это брать. Я надела туфли, которые были удобными, но не выглядели удобными. Это важное отличие. Удобные туфли — это когда тебе хорошо. Удобные, но не выглядящие удобными — это когда тебе хорошо и никто об этом не знает.

Я посмотрела на себя в зеркало. Тридцать шесть лет. Свадебный организатор. Восемь лет в профессии. Ни разу не была замужем. Это не было трагедией — я так себе говорила, и в основном это было правдой. Но иногда, в такие вот моменты, перед чужим ужином в чужой квартире с чужой матерью, я думала: а может, со мной что-то не так? Может, я слишком много работаю? Слишком контролирую? Слишком боюсь?

Я тряхнула головой. Отогнала. В моей профессии нельзя задавать себе такие вопросы перед выходом. Иначе выйдешь не туда.

Телефон завибрировал. Сообщение от Марка: «Не опаздывайте».

Я посмотрела на часы. Пять минут шестого. Я не опаздывала. Я вообще никогда не опаздывала. Но он написал это не для того, чтобы напомнить. Он написал это, потому что тоже нервничал. И почему-то от этого стало легче.

Я написала: «Я не опаздываю. Я приду ровно в семь. И я принесу торт».

Ответ пришёл мгновенно: «Только не с надписью».

«С какой?»

«С любой. Мама может не понять».

Я засмеялась. Впервые за день.

«Хорошо. Без надписи. Просто торт».

«Спасибо. И, Вера…»

«Что?»

«Спасибо, что идёте».

Я смотрела на это сообщение дольше, чем следовало. В нём не было ничего особенного. Просто «спасибо». Но он написал его так, будто это было важно. И для меня это стало важным.

Я вышла из дома в шесть тридцать. Дождь прекратился, но воздух был влажный, как бывает в Петербурге, когда город не может решить, плакать ему или просто дышать. Я шла к метро и чувствовала, что волнуюсь. Сильнее, чем на собственной свадьбе. Которой у меня не было.

Это было странно. Я организовывала сотни свадеб. Я видела, как невесты трясутся перед выходом, как женихи забывают слова, как матери плачут в туалете. Я всегда думала: «Это же просто праздник. Что тут волноваться?» А теперь стояла на эскалаторе и понимала, что волнуюсь из-за ужина с женщиной, которую никогда не видела. Из-за пирога с капустой. Из-за человека, который написал «спасибо, что идёте».

Я достала телефон и написала Лене: «Я волнуюсь».

Она ответила: «Это хорошо. Значит, вам не всё равно».

Я убрала телефон. Посмотрела на своё отражение в стекле эскалатора. Женщина в синем платье, с тортом в коробке, с лицом человека, который идёт на ужин и не знает, чем это закончится.

«Это не свидание, — сказала я себе. — Это просто ужин. Просто пирог. Просто мать коллеги».

Но почему-то я не верила ни одному своему слову.

Сцена 2. «Вежливые уколы»

Квартира матери Марка находилась в старом доме на Петроградке, где лифт был с зеркалом, а зеркало — с трещиной, которую никто не собирался чинить, потому что «она уже как часть интерьера». Я поднялась на четвёртый этаж пешком. Торт в коробке оттягивал руку. Я не знала, зачем я его купила. Он был без надписи. Просто торт. Просто чтобы не приходить с пустыми руками.

Дверь открылась раньше, чем я успела позвонить. Мать Марка стояла на пороге — невысокая, прямая, в платье, которое было старше меня, но выглядело лучше. Волосы уложены. Взгляд острый.

— А, это вы, — сказала она. — Та самая. С тортом.

— Добрый вечер, — сказала я. — Вера.

— Я знаю, как вас зовут. — Она посторонилась. — Проходите. Не стойте в дверях, сквозняк.

Я прошла. В квартире пахло пирогом. Не просто пирогом — тем самым пирогом, который я никогда не пекла, потому что не умела. Пахло домом, в котором жили долго и не собирались уезжать.

Марк вышел из комнаты. В рубашке, без пиджака, с лицом человека, который уже полчаса слушал, как его мать говорит о нём в третьем лице.

— Вера, — сказал он. — Спасибо, что пришли.

— Я обещала.

— Я помню. — Он посмотрел на торт. — Без надписи?

— Без надписи.

— Хорошо. — Он взял у меня коробку. — Мама, это Вера. Вера, это моя мама, Ирина Петровна.

— Мы уже познакомились, — сказала Ирина Петровна. — В дверях. Где сквозняк.

Стол был накрыт на три персоны. Скатерть, салфетки, вилки, ножи, тарелки с голубой каймой. В центре — пирог с капустой, румяный, с золотистой корочкой. Он выглядел так, будто его пекли с любовью. Или с чувством долга. В исполнении Ирины Петровны это было одно и то же.

— Садитесь, — сказала она. — Вера, вы сюда. Марк, ты туда. Не спорь.

Марк не спорил. Он сел. Я села. Ирина Петровна разложила пирог по тарелкам с точностью хирурга.

— Вы, наверное, привыкли к ресторанам, — сказала она, не глядя на меня. — У вас же свадьбы, банкеты, всё такое.

— Привыкла, — сказала я. — Но домашний пирог лучше.

— Это вы так говорите, чтобы меня не обидеть.

— Это я так говорю, потому что это правда.

Она посмотрела на меня. Коротко. Оценивающе.

— Ладно, — сказала она. — Ешьте.

Я откусила. Пирог был вкусный. По-настоящему. С капустой, которая не была слишком мягкой и не была слишком жёсткой. С тестом, которое рассыпалось во рту и не требовало запивать.

— Это очень вкусно, — сказала я.

— Это единственное, что я умею делать хорошо, — сказала Ирина Петровна. — Всё остальное я делаю так, как надо. А пирог — хорошо.

Марк посмотрел на неё. Что-то в его лице изменилось. Я не поняла что. Но запомнила.

— А вы давно с моим сыном работаете? — спросила Ирина Петровна, когда с пирогом было покончено.

— Неделю, — сказала я. — Может, полторы.

— Полторы недели. — Она отпила чай. — И уже пришли на ужин.

— Меня пригласили.

— Пригласили. — Она кивнула. — Марк редко кого приглашает. Он вообще редко что делает. Он у меня осторожный.

— Мама, — сказал Марк.

— Что «мама»? Я говорю правду. — Она повернулась ко мне. — Он вам рассказал, что он разведён?

Я посмотрела на Марка. Он смотрел в тарелку.

— Нет, — сказала я.

— Не рассказал. — Ирина Петровна покачала головой. — Типично. Он вообще про себя ничего не рассказывает. Думает, что если молчать, то никто не заметит, что он живой.

— Мама.

— Я не допрашиваю. Я интересуюсь. — Она снова посмотрела на меня. — А вы, Вера? Вы замужем?

— Нет.

— Почему?

— Мама! — Марк повысил голос. Впервые за вечер. — Это не твоё дело.

— Это моё дело, потому что я хочу знать, с кем ты ужинаешь. — Ирина Петровна не смутилась. — Вера, я вас не обижаю?

— Нет, — сказала я. — Вы интересуетесь.

— Вот! — Она показала на меня вилкой. — Она понимает. А ты, Марк, не понимаешь.

Я посмотрела на Марка. Он выглядел так, будто хотел провалиться под стол. Я его понимала. Но я также понимала его мать. Она не была злой. Она была одинокой. И она боялась, что её сын тоже одинок. Это была не жестокость. Это была любовь, которая не умела иначе.

— Я не замужем, — сказала я, — потому что у меня работа, которая занимает всё время. И потому что я слишком долго выбирала. Сначала выбирала, кого любить. Потом — кого не любить. Потом просто перестала выбирать.

Ирина Петровна смотрела на меня. Долго. Потом кивнула.

— Честно, — сказала она. — Я люблю честных. — Она отставила чашку. — Марк, налей ещё чаю. И не смотри на меня так, будто я тебя убиваю. Я тебя не убиваю. Я тебя кормлю.

Марк встал. Пошёл к чайнику. Я осталась с Ириной Петровной наедине — на секунду, на две, настолько, чтобы она наклонилась ко мне и сказала тихо:

— Он хороший. Но он не умеет говорить о том, что чувствует. Вы это учтите.

— Я учту, — сказала я.

— А вы? — Она посмотрела на меня. — Вы умеете?

Я не ответила. Не потому, что не хотела. Потому что не знала.

После чая Марк вышел на балкон — позвонить, как он сказал. Я осталась на кухне с Ириной Петровной. Она мыла посуду, а я вытирала. Это было странно — стоять на чужой кухне, с чужим полотенцем, с чужой матерью, которая мыла посуду после пирога, который она испекла для меня. Но это было и тепло. По-своему.

— Он вам рассказал про отца? — спросила она, не оборачиваясь.

— Немного.

— Он был хороший. — Она передала мне тарелку. — Но одинокий. Даже со мной. Я думала, что смогу его вылечить. Не смогла. — Пауза. — Марк — такой же. Только он думает, что если не женится, то не станет одиноким. А это не так. Одиночество не зависит от того, есть ли рядом кто-то. Оно зависит от того, есть ли рядом кто-то, с кем ты можешь быть собой.

Я вытирала тарелку. Медленно. Чтобы не уронить.

— А вы, Вера? — спросила она. — Вы одинокая?

Я молчала. Она обернулась. Посмотрела на меня.

— Я не допрашиваю, — сказала она тихо. — Я просто вижу. Вы смотрите на моего сына так, как будто боитесь, что он исчезнет.

Я положила полотенце на стол. Посмотрела на неё. И сказала правду — потому что врать было уже поздно:

— Я боюсь, что он останется.

Ирина Петровна кивнула. Медленно. Так, как кивают люди, которые всё поняли.

— Значит, вы уже думали об этом, — сказала она.

Сцена 3. «Балкон»

Марк вернулся с балкона через десять минут. Я как раз домывала последнюю чашку. Ирина Петровна вытирала руки полотенцем и смотрела на меня так, будто мы вместе пережили что-то важное. В каком-то смысле так и было.

— Всё, — сказала она. — Посуда чистая. Можно и честь знать. — Она посмотрела на сына. — Ты проводи Веру до метро. Нечего ей одной по Петроградке ходить.

— Мама, я не…