Отражение

Через минуту напарник позвал его, громко, через полвестибюля:

— Саня! Чай будешь?

Кравцов, не оборачиваясь, мотнул головой.

Саня, значит. Илья повторил про себя это имя и почему-то подумал, что оно подходит мальчишке больше, чем фамилия с лычками. Кравцов — это для протокола, для рапорта. А Саня — это тот, кто старательно брился перед сменой и опять порезался. Кто не пошёл пить чай с напарником, потому что обиделся на насмешку и не хотел этого показать. Илья смотрел на тонкую прямую спину у будки и чувствовал к сержанту что-то похожее одновременно на раздражение и на жалость, как к собственной старой фотографии.

* * *

Утро шло так, как Илья и боялся: медленно и с ясной головой.

Каждый звук был громким, каждый свет резким, каждое движение на краю зрения заставляло дёргаться. Он слышал, как в тоннеле, за сотни метров, начинает гудеть подходящий состав, раньше, чем его слышал кто-либо ещё. Слышал, как на платформе падает монета, как шуршит чей-то пакет. И поверх всего, фоном, слышал собственное сердце, которое никак не могло найти ровный ритм.

Он заставлял себя не смотреть на поезда. Смотрел на рамку, на пассажиров, на их сумки. Когда состав трогался, опускал глаза в стол. Это было трудно, но пока получалось.

До восьми не случилось ничего. К восьми начался час пик.

Он всегда начинался одинаково: сначала поток густел, потом переставал быть потоком и становился массой. Люди шли плечом к плечу, рамка звенела почти непрерывно, и Илья перестал даже пытаться досматривать каждого: смотрел только на лица, на руки, выхватывал из массы то, что выбивалось. Платформа за турникетами была забита. Поезда приходили каждые две минуты, и каждый уходил набитым, а на место уехавших тут же набивались новые.

Именно тогда, в самой давке, Илья и сделал ошибку. Поднял голову, чтобы посмотреть, не перегружена ли платформа, — это была его работа, — и увидел уходящий состав.

Вагоны были набиты так, что лица, плечи, руки на поручнях сплющило о стекло дверей. И когда первый вагон нырнул в тоннель и окна разом стали чёрными, Илья увидел много отражений.

В первом вагоне — трое. Во втором — ещё двое. В третьем он сбился со счёта. Среди десятков бледных отражений, прижатых к черноте, то тут, то там поворачивались к нему гладкие восковые овалы. Уже десятки, а вчера было одно. Они были рассыпаны по составу, как изюм в булке, — через одного, через двух, через пятерых, — и все до единого поворачивались в одну сторону. К нему. К посту номер три. И все улыбались своими швами, и края швов ползли вверх одновременно, как по команде.

Потом состав ушёл в тоннель, и всё кончилось.

А следующий уже подходил. Илья чувствовал его гул под ногами. Через минуту он остановится, откроет двери, выпустит людей, впустит других. И среди этих других будут те. Будут стоять рядом с обычными людьми, держаться за те же поручни, дышать тем же воздухом. Сколько их было на платформе прямо сейчас? Сколько прошло через его рамку за это утро? Рамка звенела на ключи и пряжки. На это она не звенела.

Воздуха вдруг стало мало.

Он попробовал вдохнуть и не смог. Грудь сжало обручем, горло сузилось до игольного ушка, и сквозь него проходила только тонкая свистящая струйка. Сердце трепетало мелко и неровно. Ладони мгновенно взмокли. Пол под ногами качнулся, Илья схватился за край столика, и столик поехал, и лоток полетел на пол, и никто этого не услышал в общем шуме.

Надо было дышать на четыре счёта. Он помнил это. Он не мог досчитать даже до двух.

Состав подошёл. Двери открылись. Толпа хлынула из вагонов к эскалаторам, новая толпа с платформы начала втискиваться внутрь, и Илья, стоя у своей рамки, увидел в толпе мужчину в тёмном пальто, который протискивался к двери вагона, и понял, почему-то точно, животом, что это один из них.

Он не помнил потом, как оказался за турникетом. Помнил только, что расталкивает людей, что кто-то возмущённо кричит ему в спину, что под ногами хрустит чья-то упавшая бумажка. Мужчина в пальто уже стоял в дверях вагона, спиной к платформе. Илья схватил его за плечо и дёрнул на себя.

— Стой! Стой, покажи лицо! Покажи!

Мужчина обернулся. Лицо у него было обычное, человеческое: немолодое, небритое, с мешками под глазами и красными прожилками на носу. Глаза расширились от испуга, рот открылся.

— Вы что… вы чего? Отпустите!

— Покажи! — Илья тряс его за плечо, не понимая, что делает и чего хочет, и смотрел, смотрел в это лицо, пытаясь увидеть под ним другое, гладкое, восковое. — Я видел! Я видел вас!

— Да вы пьяный! Отпустите, говорю! Помогите кто-нибудь!

Вокруг образовалась пустота. Люди отшатнулись от него, как от бомжа или от драки. Кто-то поднял телефон и начал снимать. Кто-то сказал: «Совсем уже». Женщина резко оттащила ребёнка в сторону.

Двери вагона зашипели, закрываясь, и мужчина рванулся, вывернулся у Ильи из рук и влетел в вагон. Двери сомкнулись. Мужчина стоял за стеклом, прижавшись к противоположной стенке, смотрел на Илью с самым обычным человеческим ужасом и тёр плечо.

Поезд тронулся. Илья стоял на краю платформы и смотрел ему вслед. В последний момент, когда окно нырнуло в тоннель и почернело, он успел увидеть отражение мужчины в пальто. Тот стоял в стекле таким же, как в жизни: испуганный, взъерошенный, трущий плечо. С обычным лицом.

Значит, ошибся.

В ту же секунду кто-то сзади крепко взял его за локоть.

* * *

— Гражданин. Пройдёмте.

Голос был молодой, и Илья узнал его раньше, чем обернулся. Кравцов держал его за локоть правой рукой, а левую положил на пояс, возле рации. Лицо у сержанта было бледным и очень серьёзным. На подбородке белел новый клочок бумаги на свежем порезе.

— Отпусти, — сказал Илья. Голос не слушался, выходил сиплым шёпотом. — Я на посту. Мне надо на пост.

— Вам надо пройти со мной. Вы на пассажира напали. Вон, все видели.

Все видели. Вокруг стояли люди, и несколько телефонов по-прежнему смотрели на них чёрными глазками камер. Илья представил, как это будет выглядеть в интернете через час. Как Сомов будет смотреть это видео у себя в кабинете. Представил медкомиссию, внеочередную, с подписью «прошу проверить на соответствие».

— Никуда я не пойду, — сказал он и дёрнул локоть.

Он был выше Кравцова и тяжелее килограммов на десять, но дёрнул неудачно: сержант держал крепко, по-учебному, с упором, и от рывка их обоих развернуло и повело вбок. Кравцов перехватил его второй рукой за запястье, попытался завести руку за спину, как учили, но Илья, почти не соображая, что делает, упёрся, и они оба качнулись и чуть не упали.

— Не сопротивляйтесь! — голос у Кравцова сорвался на высокой, почти мальчишеской ноте. — Не сопротивляйтесь, я сказал!

— Отпусти, дурак, не надо…

Где-то в толпе засмеялись. Кто-то сказал: «Мочи его, сержант». Телефоны снимали. С другого конца платформы, расталкивая людей, уже шёл грузный напарник, красный и злой.

Кравцов огляделся. Илья видел, как метнулись его глаза: на толпу, на телефоны, на напарника, на край платформы в двух шагах, на подходящий из тоннеля поезд. Сержант был молод, но не глуп. Он понимал, что здесь, на краю, в давке, двое сцепившихся мужиков — это чья-то смерть под колёсами, если не повезёт. Что это нужно убрать отсюда. Куда угодно, прочь от края, прочь от людей и телефонов.

За его спиной, в стене платформы, была служебная дверь — железная, выкрашенная в цвет стены, с табличкой «Посторонним вход воспрещён» и кодовым замком, который давно не работал; чтобы дверь не захлопывалась, язычок подпёрли куском картона.

Кравцов рванул Илью на себя и назад, к двери. Илья потерял равновесие, и они, сцепившись, врезались в дверь спиной сержанта. Дверь подалась. Картонка выпала. Они ввалились внутрь, в полумрак, и тяжёлая дверь на мощной пружине лязгнула за ними и захлопнулась.

Шум платформы отрезало разом.

* * *

Здесь было тихо и темно. Под потолком тянулся ряд ламп в решётчатых колпаках, но горела одна, посередине, и свет от неё доходил до двери жидким и серым, как вода после стирки. Коридор уходил вперёд метров на сорок, узкий, с бетонным полом и толстыми кабелями, пучками ползущими по стенам на железных кронштейнах. Пахло пылью, машинным маслом и чем-то затхлым, подвальным. Где-то капала вода.

Они упали на бетон вместе. Кравцов оказался сверху, прижал Илью коленом к полу, держал его руку, выкрученную за спину, и тяжело, со свистом дышал ему в затылок.

— Лежать, — сказал он. — Лежать, я сказал.

Илья лежал. Сил сопротивляться больше не было. Щека прижималась к холодному шершавому бетону, в нос лезла пыль, болело выкрученное плечо. Страшнее всего было то, что мужчина в пальто оказался человеком. Что Илья напал на обычного испуганного человека с красными прожилками на носу, который сейчас едет в вагоне, трёт плечо и рассказывает соседу про психа в метро.

Значит, все они правы. Марат. Ночные. Сомов. Все.

— Я не пьяный, — сказал он в бетон. — Ты же сам проверил. Утром.

Кравцов не ответил. Он держал крепко, но Илья чувствовал через захват, как у сержанта дрожат руки. У самого Ильи они дрожали от отмены, у Кравцова — от того, что это было, наверное, его первое настоящее задержание. От того, что он, с порезом на подбородке и новенькими лычками, только что уронил на бетон человека намного старше себя и не знал, правильно ли сделал.

— Лежите, — повторил Кравцов тише, уже почти просьбой. — Сейчас Палыч подойдёт. Разберёмся.

Но Палыч не подходил. Дверь за их спинами молчала: картонка выпала, язычок защёлкнулся, а кодовый замок не работал уже который год. Снаружи её было не открыть. Изнутри тоже: ручку с этой стороны кто-то давно свинтил, и из двери торчал голый квадратный штырь. Только где-то далеко за стеной, глухо, как из-под воды, прогремел отходящий поезд.

Кравцов нашарил на поясе рацию, нажал кнопку.

— Палыч. Палыч, приём. Я в служебке, за железной дверью на платформе. Задержанный со мной. Приём.

Рация зашипела. Из неё выполз рваный голос, будто пробивающийся сквозь толщу бетона: «…не слышу… Саня… где ты… повтори…» И снова шипение. Кравцов нажимал кнопку ещё и ещё, повторял одно и то же, и рация отвечала ему только треском.

— Толстые стены, — сказал Илья. — Тут рация всегда так. Не берёт.

Кравцов помолчал. Потом, не отпуская его руки, чуть ослабил колено.

— Встать можете?

— Могу.

— Медленно.

Илья поднялся на колени, потом на ноги. Кравцов поднялся вместе с ним, всё так же держа его за запястье, и они стояли в полумраке, тяжело дыша, оба пыльные и взмокшие, и смотрели друг на друга. У Кравцова был ободран локоть, и на рукаве новенькой формы расплывалось тёмное пятно. У Ильи горела щека, и по ней ползло что-то тёплое.

— У вас кровь, — сказал сержант.

— У тебя тоже.

Кравцов посмотрел на свой рукав с таким удивлением, будто только сейчас заметил. Потом снова на Илью.

— Зачем вы на него кинулись? — спросил он просто, как человек человека, потому что действительно не понимал. — Утром вы трезвый были. Я же видел. Трезвый человек так не делает.

Илья открыл рот и не ответил. Что тут можно было сказать? Что отражения в поезде поворачивают к нему головы без лиц? Что у них вместо ртов швы? Он представил, как говорит это вслух, здесь, в пыльном коридоре, мальчишке в форме, у которого дрожат руки, и понял, что это будет конец. Работе, видимо, конец и так. Это будет конец вообще. Последнее, что у него осталось, — право знать, что он сумасшедший, но не говорить этого вслух.

— Показалось, — сказал он.

Кравцов долго смотрел на него, не отпуская руки. Потом отвёл глаза вглубь коридора, туда, где горела одинокая лампа.

— Идёмте, — сказал он. — Там дальше выход есть, к дежурной. Через него выйдем, раз дверь захлопнулась.

Они пошли медленно, рядом, сержант чуть позади, всё так же держа его за запястье. Шаги отдавались от бетонных стен гулко и неровно. Капала вода. Толстые чёрные кабели в пыльной оплётке тянулись вперёд, и где-то в них, наверное, текло электричество, и Илье казалось, что он слышит его еле уловимое гудение.

На середине коридора, под единственной горящей лампой, на стене висел пожарный щит. Старый, металлический, выкрашенный красным, с застеклённой дверцей. Внутри угадывались свёрнутый брезентовый рукав и огнетушитель. Стекло на дверце было мутным от многолетней пыли, в разводах, с тёмным пятном в углу, где налипла грязь. Лампа светила прямо сверху. За стеклом, внутри щита, было темно.

Илья увидел этот щит издалека и почувствовал, как сжимается живот. Он знал, что сейчас пройдёт мимо, в полуметре. Знал, что свет сверху, а за стеклом темно. Знал, что будет в этом стекле.

Он опустил глаза в пол.

Кравцов шёл чуть позади и смотрел прямо перед собой, как смотрят люди, которым нечего бояться в пыльном служебном коридоре. Мутное стекло щита приближалось слева. Под лампой было светлее, и Илья, не поднимая головы, видел, как их тени, две, сгорбленные, одна чуть впереди другой, укорачиваются и уползают им под ноги.

А потом из дальнего конца коридора, оттуда, где должен был быть выход к дежурной, послышались шаги, мерные и неспешные. Кто-то шёл им навстречу.

Глава четвёртая. Пыльное стекло

Шаги приближались.

Илья смотрел в пол и слушал. Шаги были шаркающие, с едва заметной хромотой: одна нога ступала чуть твёрже другой, и к ним примешивалось мягкое шлёпанье, как бывает, когда человек идёт в домашних тапочках без задников. Звук был знакомый. Илья слышал его сотни раз: каждое утро, перед тем как открыть станцию, Нина Аркадьевна выходила из дежурки и через весь пустой вестибюль шла к эскалаторам, шаркая тапочками по граниту мимо его поста.

— Это что тут у нас такое? — спросил из полумрака женский голос, низкий, прокуренный. — Кто опять картонку выбил?

Нина Аркадьевна, дежурная по станции, та самая, с кроссвордом. Невысокая, плотная, лет шестидесяти, в форменном синем жакете поверх вязаной жилетки, в очках на цепочке и в войлочных тапочках, которые носила на смене вопреки всем инструкциям, потому что, как она объясняла, ноги у неё не казённые. Она работала на станции дольше всех, дольше тёти Вали и Сомова, и Илья за все эти годы не сказал ей и двух десятков слов сверх «здрасьте» и «до свидания». Выйдя из полумрака в круг жидкого света, она остановилась в нескольких шагах и посмотрела на них.

— Корнеев? — Она прищурилась. — А это кто с тобой? Полиция? Чего вы тут бродите-то, как пьяные?

— Задержанный, — сказал Кравцов. Голос у него был ещё неровный. — Инцидент на платформе. Дверь заклинило, выходим через вас.

— Инцидент. — Нина Аркадьевна перевела взгляд на Илью, на его щёку, на пыльный китель, и губы её поджались. — Допрыгался, значит. Я Геннадию сколько раз говорила. Ладно, пошли, выведу. Нечего тут в пыли стоять.

Она развернулась и пошла обратно. Кравцов двинулся за ней, потянув Илью за запястье.

Щит был прямо перед ними, слева, в двух шагах. Нина Аркадьевна прошла мимо него первой.

Илья не поднимал глаз. Смотрел на её тапочки, серые, стоптанные, с вытертым до блеска войлоком на пятках, — левая ступала чуть твёрже правой. Затем на свои ботинки, на бетон. Щит он чувствовал слева, как чувствуют открытую дверцу печки, — боком, кожей.

Пальцы Кравцова на его запястье сжались.

Сжались судорожно, до боли, совсем иначе, чем до этого, так, что Илья почувствовал, как ногти сержанта впиваются ему в кожу даже через манжет рубашки. Кравцов остановился так резко, что Илью по инерции развернуло к нему лицом.

Сержант смотрел в стекло пожарного щита.

Лицо у него было белым, белее лампы над головой, рот приоткрыт, и губы чуть шевелились, будто он хотел что-то сказать и не находил звука. Глаза не мигали. Илья видел в них отражение лампы — две крошечные яркие точки — и больше ничего: всё остальное в этих глазах было занято тем, что они видели в мутном стекле.

Илья повернул голову.

Он успел поймать самый конец — секунду, даже меньше. Нина Аркадьевна уже прошла щит и шла дальше по коридору, спиной к ним, не оборачиваясь. А в пыльном стекле, у тёмного пятна в углу, ещё стояла она. Стояла и смотрела на них. Та же фигура, тот же синий жакет, те же очки на цепочке, свисающие на грудь. Только очки висели ни на чём — над воротником жакета не было лица. Было гладкое, восковое, с тонким швом поперёк, и шов был изогнут вверх, в ту самую улыбку, которую Илья видел в поездах.

Отражение моргнуло — хотя моргать ему было нечем, — и повернулось, и пошло, и совпало с уходящей Ниной Аркадьевной, и стало просто её отражением, мутным, удаляющимся в пыльном стекле.

— Ну чего встали? — не оборачиваясь, крикнула она из темноты. — Мне ещё журнал заполнять.

* * *

Кравцов не двигался.

Илья слышал его дыхание — частое, сквозь зубы, как у человека, который только что опустил руку в ледяную воду. Пальцы сержанта по-прежнему впивались в запястье, и Илья не пытался их разжать. Он смотрел на белое мальчишеское лицо, на клочок бумаги на подбородке и чувствовал что-то вроде тоски. Другой человек падал в ту же яму, в которую он сам летел уже третьи сутки, а он не мог ни поймать его, ни предупредить.

— Ты видел, — тихо сказал Илья.

Кравцов дёрнулся и отпустил запястье. Посмотрел на свои пальцы, на Илью, на щит. В стекле теперь отражались только они двое, бледные, пыльные, с тёмными пятнами крови — у одного на щеке, у другого на рукаве. Два обычных лица. Два обычных отражения.

— Стекло грязное, — сказал Кравцов. Голос у него сел. — Грязное стекло. Разводы. И лампа сверху. Пятно там в углу. Искажение.

— Ты видел.

— Я ничего не видел. — Он резко отвернулся от щита, будто стекло могло его укусить. — Я ничего не видел. Идите. Вперёд идите, я сказал.

Он снова взял Илью за запястье, но уже иначе: цеплялся, как за поручень в качающемся вагоне. Кравцов шёл быстро, почти тащил, и смотрел прямо перед собой, в спину Нине Аркадьевне, маячившей у поворота тёмным силуэтом на фоне открытой двери, откуда падал жёлтый свет.

Илья шёл и думал, что каждое утро кивал ей через стекло дежурки. Что когда-то под Новый год она оставляла ему самый большой мандарин, а он брал, говорил спасибо и ни разу не спросил, почему ему. Как давно это с ней? С прошлого года? С прошлой недели? Была ли там вообще когда-нибудь Нина Аркадьевна, или только синий жакет, очки на цепочке и войлочные тапочки, а внутри — это?

Дверь в конце коридора вела в её дежурку: маленькую комнату с пультом, телефонами, журналами на полке, электрическим чайником и тем самым кроссвордом, раскрытым на столе, с карандашом поперёк. Всё было обычным, человеческим, до мелочей. На подоконнике стояла герань в треснутом горшке. На стене висел календарь с видом на какой-то собор. Пахло растворимым кофе и валокордином.

Нина Аркадьевна села за стол, надела очки, сняла трубку одного из телефонов, сказала в неё что-то про «служебный на втором, картонку выбили, пусть слесарь глянет», положила трубку и махнула рукой на вторую дверь.

— Туда. Прямо в вестибюль выйдете. И ты, Корнеев, иди к Геннадию сразу, не бегай. Хуже будет.

Кравцов прошёл мимо неё, не глядя. Илья прошёл следом и, уже у двери, не удержался и обернулся.

Нина Аркадьевна сидела за столом и вписывала карандашом слово в кроссворд. Очки сползли на кончик носа. Губы беззвучно шевелились, проговаривая буквы. Она выглядела так же, как каждое утро, — усталой немолодой женщиной, которой скучно и у которой болят ноги.

Окно за её спиной выходило в тёмную вентиляционную нишу, и стекло в нём было чёрным.

Илья отвернулся раньше, чем успел в него заглянуть.

* * *

В вестибюле их уже ждали. Палыч, грузный напарник Кравцова, стоял у двери дежурки, красный, взмокший, с рацией в руке, и при виде сержанта рванулся навстречу.

— Саня, ты где был? Я тебя обыскался! Дверь заклинило, рация не берёт, я уже думал… — Он осёкся, посмотрел на рукав Кравцова, на кровь. — Он тебя порезал?

— Нет. Упал. Об бетон.

— Об бетон он упал. — Палыч перевёл тяжёлый взгляд на Илью. — Ну что, герой, поехали в отдел. Пассажир, может, заявление писать будет. Видео уже, наверно, по всем пабликам гуляет. Щас оформим тебя по полной.

Он шагнул к Илье, протягивая руку, и Кравцов вдруг встал между ними.

— Не надо в отдел.

Палыч остановился.

— Чего?

— Пассажир уехал, — сказал Кравцов. Говорил он быстро, глядя куда-то мимо напарника, в стену. — Заявления нет. Телесных нет. Задержанный трезвый, я его утром проверял, ноль ноль семь. У него… приступ был. Паническая атака. Он сотрудник метрополитена, пусть с ним его руководство разбирается. Нам-то что.

Палыч смотрел на него так, будто Кравцов вдруг заговорил на иностранном языке.

— Ты ж сам его вчера пасти собирался. «Я за ним понаблюдаю». Ты ж сам с утра к нему с трубкой бегал.

— Ну и понаблюдал. Трезвый. Приступ. Всё.

— Сань, ты чего?

— Ничего. — Кравцов наконец посмотрел на напарника. — Я рапорт напишу. Сам. Что был инцидент, сотрудник передан руководству. Всё, Палыч. Иди на пост.

Палыч постоял ещё секунду, пожал плечами, сплюнул в урну и ушёл к будке, тяжело, враскачку, растирая на ходу колено и бормоча что-то про молодых, которые сами не знают, чего хотят.

Илья понимал, чего это стоило сержанту. В отделе Илья стал бы тем, кем его все уже считали, — психом с видео, делом, закрытым и подшитым. А Кравцову сейчас, кажется, очень нужно было, чтобы Илья психом не был.

Кравцов стоял рядом, не глядя на него. Смотрел в вестибюль — на пассажиров, на турникеты, на рамку номер три, у которой пока никого не было и лоток по-прежнему валялся на граните.

— Идите к своему начальнику, — сказал он, не поворачивая головы. — Сами. Я не пойду.

* * *

Сомов уже знал. Перед ним на столе лежал телефон с видео на паузе: смазанная толпа, край платформы, двое мужчин, один в форме инспектора, второй в тёмном пальто. Качество было плохое, но лицо Ильи, перекошенное, с открытым ртом, было видно отчётливо. Внизу бежала строчка: «Метро совсем охренело. Инспектор бросается на пассажиров». В цифру просмотров под видео Илья даже не стал вглядываться.

— Садись, — сказал Сомов.

Илья сел. Сомов не кричал.

— Докладную я написал, — сказал он. — Отправил. Внеочередная комиссия в пятницу. Это послезавтра. До пятницы ты отстранён. На смену не выходишь. Пропуск пока оставь, его отделу кадров сдашь, когда решат. — Он помолчал. — Если решат. Я тебя прикрывать больше не буду, Корнеев. Нечем. Там это видео уже в управлении смотрели. Мне звонили.

— Геннадий Петрович…

— Не надо. — Сомов поднял руку. — Я не хочу знать, что там у тебя было. Правда, не хочу. Пьяный ты был или трезвый, белка у тебя или что другое. Мне это не важно. Мне важно, что у меня инспектор на пассажира кинулся. Всё. Иди домой. Лечись, если есть от чего.

Илья встал. У двери он остановился, держась за ручку.

— Нина Аркадьевна, — сказал он. — Дежурная. Вы давно её знаете?

Сомов поднял на него глаза.

— Чего?

— Давно вы её знаете? Она всегда… такая?

Сомов смотрел на него секунды три, затем вздохнул и отвёл взгляд.

— Иди, Корнеев, — сказал он. — Иди.

* * *

Через вестибюль к раздевалке он шёл, чувствуя спиной взгляды. Марат у своего поста сделал вид, что изучает чей-то паспорт. Двое пассажиров у турникетов узнали его: переглянулись, и один толкнул другого локтем. Рамка номер три стояла без инспектора, и к ней уже шёл кто-то из резерва, молодой, незнакомый, на ходу застёгивая китель.

Тётя Валя перехватила его у эскалатора. Остановила ведро поперёк дороги и посмотрела снизу вверх на его щёку.

— Господи. Это кто ж тебя так?

— Сам. Об пол.

— Об пол он. — Она достала из кармана халата чистый носовой платок, сложенный вчетверо, и сунула ему в руку. — Приложи. Домой идёшь?

— Отстранили, тёть Валь. До пятницы.

Она помолчала, покачала головой, но ничего не сказала ни про пьянку, ни про то, что допрыгался. Сказала только:

— А я сегодня в ночь остаюсь. Зинка из ночной заболела, подменяю. Так что если чего забыл в шкафчике — я тут до утра, звони на дежурку, вынесу.

Илья смотрел на её круглое лицо, на синий халат, на вязаную кофту. В ночь. Одна, в пустом вестибюле, когда поезда не ходят, а в дежурке у пульта сидит Нина Аркадьевна со своим кроссвордом.

— Тёть Валь, — сказал он. — Ты это… Ночью. Держись от дежурки подальше. Ладно?

Она подняла брови.

— Это ещё почему?

Он не знал, что ответить. Любое объяснение было бредом. Любое объяснение было видео с платформы, докладной, словом «белочка», сказанным в курилке.

— Просто, — сказал он. — Просто держись подальше.

Тётя Валя посмотрела на него долго и внимательно и похлопала его по руке.

— Иди домой, Илюша. Поспи. Приложи платок.

Она покатила ведро дальше, и в мутной воде качался свод вестибюля. Илья смотрел ей вслед и впервые за три дня хотел, чтобы оказалось, что он просто сошёл с ума.