Я все еще здесь

Тори Гальба

Я все еще здесь

Завтра я опять поеду туда.

Эта мысль приходит раньше, чем я успеваю снять пальто. Ключ ещё торчит в замке, сумка сползает с плеча, а завтрашний день уже здесь. Стоит в тесной прихожей, не даёт пройти.

Я вытаскиваю ключ. Запираю дверь. Проверяю ручку.

В квартире ничего не изменилось. Чашка возле ноутбука, складка на покрывале, мутный прямоугольник окна. Иногда мне кажется, что вещи обладают единственным преимуществом, которого я лишена: им не приходится оправдывать своё присутствие. Чашка может просто стоять, сумка – лежать. Даже пыль имеет право накапливаться без всякой цели.

Я включаю лампу, хотя света с улицы ещё достаточно.

Завтра я опять поеду туда. Погружение в безысходность дней, давящую, безжалостную и беспощадную. Буду смотреть на людей сквозь отражение собственного лица в стекле. Приложу карту к считывателю. Дождусь короткого сигнала, подтверждающего, что мне разрешено двигаться дальше.

Никто не спросит, хочу ли я.

Впрочем, никто и не обязан.

Самое неприятное в этом распорядке — не то, что он существует. Самое неприятное, что я умею ему соответствовать. Я вовремя встаю, нахожу чистую одежду, отвечаю на сообщения. У меня получается выглядеть человеком, который понимает, зачем ему следующий вторник.

Пальто наконец оказывается на крючке. Я прохожу на кухню. Стою возле холодильника, пытаясь вспомнить, ужинала ли. Потом ищу штопор в ящике, где лежат батарейки, старые квитанции и ножницы с разболтавшимся винтом.

Никакого красивого падения. Только бытовая неточность движений.

Душа, вдоль и поперёк исполосованная ложью, ненавистью и предательством, требует хотя бы иллюзии спасения. Хоть как-то сбросить с себя весь этот гнетущий балласт. Но даже страданию, оказывается, приходится подбирать слова, чтобы оно выглядело достаточно весомым. Без них остаётся женщина на кухне, которая долго не может открыть бутылку.

Я наливаю немного. Ставлю бокал на стол.

Не хочется иметь к себе никакого отношения, будь оно проклято.

Не быть собой — нет, слишком громко. Не иметь к себе отношения. Как не имеют отношения к чужой переписке, ошибочно доставленному письму, разговору за стеной. Знать, что где-то существует такая женщина, что ей трудно, что она опять не справилась с чем-то обыкновенным, — и иметь возможность отвернуться.

Но я всегда оказываюсь той, кому приходится оставаться с ней наедине.

С собой.

В голове возникает знакомая фраза: «Ты — самая большая ошибка природы, когда-либо существовавшая».

Я даже знаю её интонацию. Не голос конкретного человека — скорее результат долгого монтажа. Чужое раздражение, собственный стыд, обрывки разговоров, которые давно закончились для всех, кроме меня.

Существовавшая.

Существовавшая.

Заурядные слова, тоскливые и безотрадные; знать бы еще, где тут следствие, а где – причина. Будто обо мне уже составили справку и теперь осталось только подшить её к делу.

Какой смысл называть существование жизнью? Я задаю этот вопрос с такой уверенностью, словно умею отличать одно от другого. Словно существует комиссия, способная посмотреть на мой день и постановить: недостаточно. Слишком мало событий. Слишком много молчания. Неправильно использованное время.