Развод с предателем. Ты объявил меня безумной, чтобы забрать детей!

Марина Ветрова

Развод с предателем. Ты объявил меня безумной, чтобы забрать детей!

Глава 1

Самолет из Питера приземлился на сорок минут раньше расписания. Вместо того чтобы сразу ехать домой, я завернула в кондитерскую. Теперь стояла у служебного входа «КардиоЛайф», придерживая локтем дверь и прижимая к себе коробку: нижний угол размок под ноябрьским дождем. Андрей любил малиновую прослойку, но сам торт никогда не заказывал. «Слишком сладко», — говорил, а потом соскребал крем с моего куска. Я даже попросила положить вторую пластиковую ложку. И представляла, как он поднимет голову от бумаг: сердитый, измученный — и обрадуется. Хотя бы на минуту.

Я собиралась поставить коробку между его папками и сказать: «Отчет сдала. Теперь твоя очередь уделить мне время». Наверное, он засмеется. Карие глаза сощурятся, и я перестану подсчитывать, сколько вечеров мы прожили в одной квартире, не поговорив друг с другом. Дома Кирилл снова закрылся бы с учебником, Алиса спросила бы, будет ли папа ужинать. Мне хотелось привезти им его обещание, которому можно верить. Да и самой услышать что-нибудь кроме «Вера, платежи посмотрела?»

Лифт поднялся до пятого этажа. Кабинет Андрея находился в конце коридора, за стеклянной перегородкой. Свет горел. Это значило, что он здесь. Сердце сделало кульбит, и я поправила выбившуюся прядь волос. Вдохнула глубже, пытаясь успокоить дрожь в коленях. Страх перед тем, что он занят операцией или срочным звонком, сменился азартом. Сейчас будет смешно. Он поругается, потом засмеется, съест кусок торта и скажет, что я ненормальная.

Я толкнула дверь без стука.

В кабинете пахло чужим парфюмом. Не моим. Не тем легким цитрусовым запахом, который я люблю, а тяжелым, сладковатым ароматом жасмина и чего-то терпкого. Этот запах ударил в нос сильнее, чем звук открывающейся двери.

Андрей стоял спиной ко мне. Он перебирал какие-то папки на своем массивном дубовом столе, и этот шорох бумаги был единственным звуком, кроме моего сбившегося дыхания. Но главное, там была она. Елена Гром. Администратор клиники, моя бывшая однокурсница, та самая Лена, которая всегда улыбалась слишком широко и смотрела на Андрея так, будто он был трофеем, а не коллегой.

Она сидела в кресле напротив стола, закинув ногу на ногу. В руках у нее была белая фарфоровая кружка, из которой поднималась тонкая струйка пара. Она пила кофе. Спокойно. Как хозяйка этого кабинета. Как хозяйка этой жизни.

— Привет, Вера, — сказала она, даже не вздрогнув. Ее голос был ровным, лишенным вины. Только легкая усмешка в уголках губ.

Я задержалась на пороге. На стене тикали часы: десять вечера. Графики приема к этому времени давно подписаны. Лена могла бы оставить бумаги секретарю — но сидела, закинув ногу на ногу, и пила из белой кружки с золотой каемкой. Такую нам подарили на годовщину. Я мыла ее вручную, потому что Андрей жаловался на вкус кофе после посудомойки. Даже эта мелочь оказалась важной: кружку он забрал из дома, а мне не сказал.

Я сделала шаг внутрь, игнорируя Елену, фокусируясь только на Андрее. Мне нужно было его лицо. Его реакция. Если он обернется и увидит меня, всё рухнет, и он поймет, что ошибся, что это случайность.

— Андрей, — мой голос прозвучал хрипло, чужеродно. Я повысила тон, требуя внимания, как ребенок, которого не замечают. — Ты слышишь меня?

Он не обернулся. Папки продолжали шелестеть. Секунда тянулась как резина. Пять секунд. Десять. Его молчание было громче любого крика. Оно создавало вакуум, в котором моя надежда начала задыхаться. Паника, холодная и липкая, поползла вверх по позвоночнику. Он игнорирует меня. Прямо сейчас. При посторонней.

— Андрей! — крикнула я, и это сорвалось с меня само собой, некрасиво, визгливо.

Он медленно, словно нехотя, повернул голову. Его профиль был каменным. Никакого удивления. Никакого страха быть застигнутым. Только скука и какое-то раздражение, будто я помешала ему решать важную задачу. А может, я действительно помешала.

Елена отпила глоток кофе и посмотрела на меня с сочувствием, которое было хуже ненависти.

На столе, прямо перед ними, лежали два паспорта. Открытые. На страницах с регистрацией по месту жительства. Один адрес. Одна дата. Для меня у него всегда находилась командировка, ночное дежурство — а с ней он уже делил адрес. Я наклонилась ближе, сверяя цифры еще раз.

Андрей даже не попытался закрыть документы. Он просто стоял, опираясь руками о стол, и смотрел на меня. Его глаза скользили по моему лицу, оценивая ущерб.

Я сделала шаг назад. Руки затряслись так сильно, что коробка с тортом качнулась, и торт внутри съехал к краю. Я цеплялась за любое объяснение, при котором еще можно было поставить торт на стол и сесть рядом с мужем. «Он проверял данные для операции... нет, это бред. Паспорта нужны для госпитализации... но зачем вместе?»

— Что это значит? — спросила я. Вопрос повис в воздухе, глупый и жалкий.

Андрей выпрямился. Его голос был тихим и низким — таким он говорил с пациентами, которые не слушают инструкций, — ровным, без эмоций и без интонации.

— Ты видела только то, что я хотел тебе показать, Вера.

Хотел показать. Я повторила эти два слова про себя. Значит, он не застигнут врасплох, не ищет объяснения. Стоит и ждет, что я сделаю дальше. Коробка скользила в ладонях, а он следил за ней — почти с интересом, будто надеялся, что я сейчас уроню торт. Я перехватила картон покрепче. Не дам ему и этого.

Елена поставила кружку на стол. Звук фарфора о дерево был оглушительным.

— Ой, Верочка, ты же знаешь, у тебя нервное, — произнесла она, называя меня «Верочкой» так, будто мы были близкими подругами, а не врагами. Интонация была мягкой, материнской, но слова содержали яд. — Коллектив обсуждает твои срывы. Говорят, ты плохо спишь, путаешь цифры. Может, стоит отдохнуть? Пока Андрей занимается важными делами клиники.

Она намекала на слухи. На то, что моя компетентность уже под вопросом. Медсестры поверят ей: Лена говорила спокойно, а я едва могла выговорить имя мужа. Я открыла рот, чтобы возразить, сказать, что я главный бухгалтер, что я контролирую каждый рубль, но слова путались, превращаясь в бессвязный набор звуков. Я чувствовала себя дезориентированной, пьяной от шока, хотя была абсолютно трезва.

Андрей достал телефон. Он не смотрел на меня. Он набрал номер охранника, который работал посменно.

— Сергей, — сказал он сухо. — Проведи госпожу Соколову до выхода. Она нарушает пропускной режим в нерабочее время. И заблокируйте ей доступ в административную зону до выяснения обстоятельств.

Он использовал свою власть врача, владельца доли в клинике, против меня. Против жены. Сергей знал меня пять лет. Сейчас ему приказали вывести меня, как постороннюю.

Я знала, где Сергей держит запасной пропуск, сколько ему доплачивают за ночные смены, как зовут его маленького сына. Все это больше ничего не значило. Муж позвонил — и меня выведут. Хотелось спросить, кто заплатил за костюм, в котором Андрей сейчас стоял, но это прозвучало бы жалко. Я прикусила щеку изнутри и дождалась охранника.

Сергей, молодой парень в форме, вошел через минуту. Он выглядел смущенным, но послушным.

— Извините, Вера Андреевна, — пробормотал он, указывая на дверь.

Я развернулась. Торт все еще был в руках. Я поставила его на ближайший столик в коридоре, аккуратно, чтобы не испачкать пол. Это было последнее действие человека, пытающегося сохранить порядок в хаосе.

Коридор медицинского центра встретил меня гулом вентиляции и стерильным холодом. Шаги отдавались эхом в пустом пространстве. Я шла быстро, почти бежала, боясь, что если остановлюсь, то упаду и не встану никогда. Слез не было. Было только ощущение, что кожа стала слишком тесной, что ее нужно снять.

И тут я заметила деталь.

Через приоткрытую дверь кабинета был виден монитор Андрея. Экран не был погашен. Там открыт файл с названием, написанным жирным шрифтом: «Финансовый аудит_Клиника_Версия_2».

Рядом с клавиатурой лежала распечатка — я заметила ее еще у стола. Подпись Елены Гром, вчерашняя дата.

Я остановилась, вцепившись пальцами в холодную стену. Воздух вылетел из легких.

Это не была страсть. Это не была случайная измена, где чувства взяли верх над разумом.

Андрей не бабник. Он не слабовольный мужчина, поддавшийся искушению.

Он соучастник.

Эти паспорта, этот кофе, этот разговор — это спектакль. Представление для меня. Зачем им нужен был конфликт? Чтобы вывести меня из равновесия. Чтобы доказать, что я нестабильна. Чтобы убрать единственного человека, который знает реальные финансовые потоки клиники.

«Финансовый аудит». Рейдерский захват. Конкуренты. Подстава.

В названии файла была вторая версия. Первую я не видела. Вот что царапало сильнее чужой кружки: финансовый аудит подготовили без главного бухгалтера. Я перестала искать на лице Андрея хоть что-то человеческое и принялась вспоминать, кто имел права создавать такие документы. Лена. Сам Андрей. Системный администратор по их запросу.

На большом пальце осталась полоска размокшего картона. Я сняла ее ногтем, чтобы занять руки. Старые учетные записи еще могли работать: когда меняли сервер, переносили пользователей целиком, без проверки. Андрей сам торопил: операции, отчеты, некогда. Я тогда предупреждала, что так нельзя. Впервые захотелось, чтобы он действительно меня не послушал.

Если они хотят сделать меня сумасшедшей, чтобы украсть клинику, мне придется играть по их правилам. Но у меня есть доступ ко всем цифрам. И я уже знаю, где искать дыры.

Я пошла к лифту, уже прикидывая, как попасть в свой офис на первом этаже. Там был компьютер, подключенный к серверу. Но Сергей держался рядом, и до выхода оставалось слишком мало времени, чтобы что-то предпринять.

Андрей показал мне один адрес в двух паспортах.

Но где-то оставалась вторая запись — дата создания этого аудита. Ее я и собиралась найти.

Глава 2

По дороге домой я снова и снова возвращалась к разговору, который начался в кабинете еще до вызова охраны. Воздух там был сперт, пропитан запахом дорогой кожи кресла и чем-то еще — сладковатым, приторным, как дешевые конфеты на корпоративе. Я стояла посреди комнаты, сжимая сумку так, что лямка впивалась в плечо до онемения. Передо мной сидел Андрей. Мой муж. Кардиохирург, который перед командировкой целовал меня в макушку и говорил, что любит. А теперь его пальцы лежали на паспорте Елены Гром, открытом на странице с регистрацией.

— Почему ты не сказал? — мой голос дрогнул, превратившись в скрип несмазанной двери. Мне нужен был этот вопрос. Нужна была хотя бы капля человеческого объяснения. Не оправдания, нет. Просто правды. Чтобы я могла понять масштаб того, во что превратилась моя жизнь за эти три дня командировки.

Андрей не поднял глаз. Он аккуратно закрыл паспорт Елены и положил поверх своего. Движение было плавным, почти медитативным.

— Я был занят спасением клиники, Вера, — ответил он сухо, без интонации. Как бухгалтер, сверяющий цифры в отчете. — У нас проблемы с лицензированием. Елена помогает их решить. Это профессиональная необходимость.

«Профессиональная необходимость». Я столько раз прикрывала этой формулировкой его опоздания, что могла бы сама произнести реплику за него. Алисе — папа занят. Кириллу — папа устал. Теперь и мне предложили такую же объяснительную. Только Лена сидела рядом и слышала, как он ее называет необходимой.

Меня затошнило от этой мысли. Я резко развернулась к двери, готовая хлопнуть ею так, чтобы стекла задрожали. Но рука Андрея легла на спинку стула, блокируя проход. Не физически — юридически.

— И куда ты пойдешь? — спросил он, наконец поднимая взгляд. Его глаза были холодными, пустыми, как у манекена. — Твой доступ к серверам заблокирован пять минут назад. Ключи от квартиры у меня. Если ты выйдешь сейчас, ты останешься на улице. С детьми. Без денег.

В кармане у меня были свои ключи, но проверить их прямо сейчас я не могла. Вдруг он сменил замок? Вдруг детей уже нет дома? Андрей перечислял угрозы в том порядке, в котором они достигали цели: работа, квартира, деньги. Я держалась за сумку и ненавидела себя за то, что первым делом считала, сколько наличных осталось в кошельке.

Внутри меня вскипела злость, но она была бессильна перед фактами. Я достала телефон, трясущимися руками набирая номер Оли, моей единственной подруги со времен универа. Мне нужно было услышать живой голос. Кто-то должен сказать, что я не схожу с ума.

Андрей молниеносно перехватил мои запястья. Телефон выпал из рук, звонко ударившись о паркет. Он поднял трубку, быстро удалил контакт «Оля» и повернул экран ко мне. Он открыл свой контакт: «Главврач».

— Если ты начнешь болтать, — прошептал он мне в ухо, и его дыхание обожгло кожу, — я напишу заявление о твоей профнепригодности до того, как ты успеешь собрать вещи. Твоя истерика уже фиксируется. Ты знаешь, как это выглядит со стороны.

Он бросил телефон обратно мне в сумку. Я нащупала его сквозь подкладку: цел, можно позвонить, когда выйду. Только кому? Оля услышит меня, а здесь первой заговорит Лена. У нее номера всех врачей и привычка пересказывать чужие разговоры еще до конца смены.

Воспоминание отпустило меня у самой двери кабинета. Я вышла в коридор, и дверь закрылась за моей спиной почти беззвучно: Андрей даже не стал хлопать ею. Громкий скандал оставил бы мне хотя бы громкость, а тихое изгнание он рассчитал так, что унесу его я одна.

Коридор клиники встретил меня гулом кондиционеров и блеском полированного пола. Я шла, стараясь дышать ровно, считая шаги. Один, два, три... Каждый шаг отдавался болью в висках. В холле, у стойки ресепшн, стояла Елена.

Она выглядела идеально. Новое платье, аккуратная укладка и тот же запах духов, что витал в кабинете. Когда я поравнялась с ней, она улыбнулась. Широко, искренне, как хозяйка дома, встречающая гостью.

— Вера, привет! — ее голос звучал звонко, привлекая внимание нескольких врачей, ожидающих лифта. — Ты такая бледная. Давай, я угощу тебя кофе? Или лучше чаем? Ты же любишь ромашковый, верно?

От ее заботы меня замутило. Я остановилась, посмотрев ей прямо в глаза.

— Ты шавка, — сказала я тихо, но четко. Слово сорвалось с губ само собой, грубое и точное.

Елена не смутилась. Ее улыбка не дрогнула, лишь чуть сузились глаза. Она поправила прядь волос, пахнущую той же приторностью.

— Главбух должен считать деньги, а не эмоции, Вера, — произнесла она тем же тоном, которым обсуждают цены на продукты. — Ты ошибаешься в балансе. Слишком много чувств, слишком мало логики. Это опасно для бизнеса.

Один из врачей кашлянул в кулак. Другой потянулся к кнопке лифта, хотя уже нажал ее. Никто не спросил, что случилось. Я знала этих людей по авансовым отчетам: у кого вечно терялся чек, кто просил провести командировку задним числом. Сейчас они смотрели на Лену и ждали, когда можно будет пройти мимо. Мои цифры нужны были им охотнее, чем мой голос.

Я отвернулась и пошла к выходу. Спина горела от чужих взглядов.

На улице меня встретил мокрый снег и ветер, липнущий к лицу холодными хлопьями. Я прождала под козырьком, пока перестанут дрожать руки, потом пошла к машине. Город плыл за окном — огни, витрины, люди, спешащие по своим теплым делам, — и я ехала сквозь него, как сквозь акварель, которую размазали по стеклу.

Дом встречал тишиной. Обычной, бытовой тишиной, которая раньше казалась уютной, а теперь давила на уши. В кухне пахло картошкой фри и котлетами. Мои дети ждали ужина.

Сын, Кирилл, четырнадцать лет, сидел за столом, уткнувшись в учебник алгебры. Он поднял голову, когда я вошла. В его карих глазах, таких же, как у отца, мелькнуло ожидание.

— Мама, почему папа не звонил? — спросил он. — Он обещал позвонить после операции.

Сердце пропустило удар. Я посмотрела на дочь, Алису, которая рисовала фломастерами на салфетке. Она замерла, глядя на меня своими большими глазами.

— Он... он на операции, — солгала я. Голос прозвучал чужим, скрипучим. — Долгая операция. Ему нельзя было отвлекаться.

Кирилл закрыл учебник, оставив палец между страницами. Он заметил, что я сказала про операцию слишком быстро. Еще вопрос — и мне пришлось бы либо рассказать все, либо соврать снова. Я взяла с плиты котлеты, хотя есть никому уже не хотелось. Дома хотя бы можно было ставить тарелки, не спрашивая разрешения.

В этот момент вибрировал телефон, который я забыла в прихожей. Я подошла к нему, руки тряслись так сильно, что едва удалось открыть сообщение. От Андрея.

«Не смей втягивать детей. Если они узнают правду, я заберу их через опеку. Твой нервный срыв уже задокументирован. Мы все решим спокойно, если ты будешь молчать».

Я перечитала текст дважды. Второй раз слова казались абстракцией, но смысл пробивался сквозь туман шока. «Заберу их.» Через опеку. Из-за моего «нервного срыва».

Из кухни донесся скрип стула: Кирилл встал из-за стола. Я повернула экран к себе, чтобы он не увидел сообщение. Сейчас опять придется говорить про операцию. Андрей мог даже не звонить домой — я сама продолжала прикрывать его перед детьми.

Алиса подбежала ко мне, потрогала мое лицо.

— Мама, ты плачешь? — спросила она тихо.

Я схватила ее в объятия, прижав к себе так крепко, что она ойкнула.

— Нет, солнышко. Просто... ветер в глаза.

Но внутри меня что-то надломилось окончательно. Тишина в доме стала оглушающей.

Ночь я проверяла телефон каждые десять минут — ждала сообщения от Андрея, от школы, от кого угодно. Тишина оставалась тишиной. Под утро я перестала ждать и начала планировать.

Утро следующего дня началось с головной боли и ощущения чужого тела. Я оделась в строгий костюм, который купила специально для презентаций инвесторам. Черный, идеальный, безупречный. Броня.

В клинике царила странная атмосфера. Коллеги избегали смотреть мне в глаза. Те, кто раньше здоровался громко, теперь кивали едва заметно или проходили мимо. Страх. Они боялись заразиться моим статусом жертвы.

Я прошла в свой кабинет, но дверь не открылась. Замки были перепрограммированы. Охранник, знакомый мне парень, отвел взгляд.

— Простите, Вера Андреевна. Приказ сверху. Доступ ограничен до выяснения обстоятельств.

Обстоятельств. Каких обстоятельств?

Меня вызвали в отдел кадров. Кабинет был маленький, душный, заваленный папками. За столом сидела женщина лет пятидесяти, главный специалист по персоналу. Она смотрела на меня с жалостью, которая была хуже презрения.

— Вера Андреевна, садитесь, — сказала она мягко. — Нам нужно провести профилактическую беседу. О состоянии здоровья.

Я села, скрестив ноги, пытаясь сохранить достоинство.

— Я здорова. Полностью компетентна. Я привезла квартальный отчет, он идеален.

Женщина вздохнула и достала лист бумаги.

— Клинике нужны стабильные цифры, Вера Андреевна. А не дрожащие руки и эмоциональные срывы. Мы получили сигнал от руководства о вашей нестабильности. Рекомендуется оформить отпуск без сохранения заработной платы. Формально. Вы же мама двоих детей, правда?

В отделе кадров не предлагали передать дела, найти замену, сверить остатки. Хотели только мою подпись под отпуском. На краю листа оставили достаточно места, чтобы я расписалась. Я подвинула бумагу обратно, не касаясь ручки: добровольный уход потом будет трудно оспорить.

— Это незаконно, — процедила я.

— Это рекомендация, — поправила она. — Но если вы откажетесь, мы будем вынуждены инициировать проверку на соответствие занимаемой должности. А у нас есть заключение врача...

Я вышла из кабинета, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Меня выбивали из седла. По частям. Сначала дом, потом работа, теперь репутация.

Глава 3

Нужны были доказательства. Любые. Что я права. Что я не сумасшедшая.

Я вспомнила про архив бухгалтерии. Старый бумажный архив в подвале, где хранились копии приказов о назначении. Если я найду старый приказ, доказывающий мою высокую квалификацию и отсутствие замечаний за пять лет работы, может быть, это поможет в суде или комиссии?

Пока коллеги обедали, я спустилась в подвал. Там пахло пылью и плесенью. Стеллажи тянулись в темноту. Я искала папку с моим именем, перебирая тонкие картонные коробки.

На нижней полке, за стопкой старых журналов регистрации пациентов, я увидела новую папку. Белую, чистую, без пыли. На ней маркером было написано: «Соколова В.А. Оптимизация штата».

Мои пальцы дрожали, когда я открывала крышку. Внутри не было моих документов. Там лежала распечатка электронной переписки.

Я начала читать. Дата: вчера. Время: 14:30.

Отправитель: «[e-mail]».

Получатель: «[e-mail]» (личная почта)

Тема: «Балласт».

«Андрей, ситуация критическая. Соколова начинает задавать вопросы по тендерам. Она видит двойную запись в расходах на оборудование. Нужно срочно убрать её из системы. Репутационный ущерб минимальный, если использовать тему личного конфликта. Подставная любовница уже в игре. Елена справится с задачей. Главное — закрыть доступ к серверам и инициировать процедуру увольнения по состоянию здоровья. Клиника должна перейти под управление Грома к концу месяца. Финансовые потоки будут перенаправлены. Соколова — расходный материал. Устранение балласта обязательно.»

Я перечитала последний абзац. Три раза. Слова складывались в новую картину, от которой кровь стыла в жилах.

В письме была схема рейдерского захвата — и мое место в ней.

В письме мою фамилию повторили дважды. Детей не упомянули ни разу. Я прочитала его еще раз, надеясь увидеть хотя бы возражение Андрея, приписку, что так нельзя. Но передо мной лежало только указание убрать меня. Лист пригодился бы следователю. Мне от него сейчас нужна была другая вещь: повод перестать спрашивать мужа, почему он так поступил.

Я посмотрела на дату в файле. Вчера. Пока я была в командировке, Андрей уже готовил приказ о моем увольнении. Он уже согласовывал схему с инвесторами.

Бумага хрустнула под пальцами. Я расправила загнувшийся угол, чтобы ни одна строка не потерялась: в суде понадобится весь лист.

Распечатку сложила вчетверо и убрала во внутренний карман жакета. Не в сумку: ее можно выхватить, как телефон. Попробовала шагнуть — край бумаги уперся в ребро. Хорошо. Я буду чувствовать, что она при мне, до самого выхода.

Они думали, что сломали меня. Что я буду плакать в подушку и молчать, потому что боюсь за детей.

Но они забыли главное.

Я — бухгалтер. Я знаю, как считать убытки. И я знаю, как возвращать долги.

На лестнице я едва не повернула обратно в отдел кадров. Хотелось положить письмо перед той женщиной и посмотреть, как изменится ее лицо. Но она могла позвать Андрея, а у меня был один экземпляр. Я прошла мимо ее двери. Их удовольствие от моего крика больше не стоило такого риска.

Я поднялась по лестнице, чувствуя, как каждый шаг становится тверже. Игра началась.

Лифт дернулся на восьмом этаже, и ключи звякнули в моей ладони. Я спрятала их в карман, прежде чем выйти: Галина Петровна непременно заметила бы дрожь. В подъезде пахло вареной свеклой. Раньше я узнавала по этому запаху, что нас ждут к обеду. Пока я была в клинике, Андрей увез детей к матери. Дома оставил коробки моих вещей. А теперь за этой дверью сидели мои дети, и я собиралась их забрать.

Я сделала шаг вперед. Лестничная клетка была темной, тусклый свет аварийного выхода резал глаза красными бликами. Я шла к двери номер 42, считая ступени про себя, как таблицу умножения. Раз, два, три... Это помогало не сойти с ума. Помогало вспомнить, кто я такая. Вера Соколова. Главный бухгалтер. Мать двоих детей. Женщина, которая умеет считать деньги лучше, чем мужья считают чужие грехи.

Дверь открылась прежде, чем я успела нажать на звонок. Галина Петровна стояла на пороге, преграждая собой весь дверной проем. Она была одета в свой любимый домашний халат с цветочками — тот, что она носила, когда мы отмечали Новый год у них дома. Тогда эти цветы казались мне символом уюта. Сейчас они выглядели как камуфляж хищника. За её спиной, в полумраке прихожей, я увидела маленькую фигурку Алисы. Дочь сидела на полу, обняв коленки, и смотрела на меня огромными, испуганными глазами.

— Мама! — тонкий голосок пробился сквозь тишину.

— Не подходи! — рявкнула Галина, выставив перед собой руку с коротко остриженными ногтями. Лицо у неё было каменным, без единой морщинки сомнения. — Ты ей навредишь.

— Галина Петровна, пустите меня, — мой голос звучал чуждо, скрипуче. Я пыталась говорить спокойно, профессионально, как если бы это был спор с налоговой инспекцией. — Алиса хочет домой. Мы заберём её игрушки, и я отвезу её обратно в сад завтра утром.