Измена мужа. Ты сделал меня злодейкой в книге любовницы!

Марина Ветрова

Измена мужа. Ты сделал меня злодейкой в книге любовницы!

Глава 1

Над Невским темнело. Пробка не двигалась, и я уже в третий раз проверяла время: Виктор терпеть не мог, когда я опаздывала на его лекции. Я смотрела на свои руки, сжимающие руль. Ногти коротко подстрижены, кожа сухая от осеннего ветра. В вечернем клубе «Аркадия» мне оставляли место у сцены. Там я могла хотя бы на час забыть корректуру, счета и чужие опечатки. Анна Верещагина, редактор. Жена Виктора, которого сегодня опять будут цитировать.

Телефон вибрировал в кармане куртки. Третий раз за десять минут. Это Лиза. Шестнадцать лет, бунт против мира и против меня лично. Ей нужно, чтобы я объяснила, почему отец опять не приедет к ней на концерт, хотя обещал неделю назад. Она ждала его в первом ряду, а он опять выбрал чужие аплодисменты.

Я посмотрела на экран. Сообщение: «Мам, ты где? Он снова соврал?»

Я начала набирать «папа занят» и стерла. Опять мне оправдывать его. Оставив машину у клуба, я пошла ко входу. Высокие арки, светящиеся вывески, толпа людей в дорогих пальто, которые смеются так, будто жизнь — это легкая игра. Если я сейчас отвечу Лизе, я потеряю фокус. А сегодня Виктор читает лекцию о верности авторскому замыслу. Его голос должен звучать идеально. И я должна быть рядом, чтобы он чувствовал мою поддержку. Мою преданность.

Выключив звук, я сунула телефон поглубже в карман. Ответить потом. Обязательно, не как в прошлый раз. Виктор стоял у входа и поправлял шарф перед стеклянной дверью. Он заметил меня в отражении, повернулся — и я опять забыла готовую сердитую фразу. Удивительное умение у этого мужчины: появиться, улыбнуться и сделать так, чтобы весь день, прожитый без него, показался недоразумением.

В лектории было жарко, хотя от дверей тянуло. Я сняла пальто и положила рядом с сумкой. Во втором ряду оставили место сбоку: оттуда я видела Виктора, а ему было легко найти меня глазами. Наверху загорелись софиты. Пришлось прищуриться, прежде чем читать надпись на афише за микрофоном. «Верность авторскому замыслу». Ещё один вечер, когда верность надо понимать только как литературный термин.

Елена сидела через ряд от меня, справа от прохода. Пока Виктор говорил, она разглядывала мою сумку, потом подняла взгляд к лицу. Я проверила, не прилипла ли к рукаву белая нитка. Ничего. Улыбнулась ей — на знакомую писательницу нельзя же смотреть с вопросом «что тебе надо?». Она не ответила, лишь наклонила голову. И я почему-то поправила очки, будто пришла на прием и от меня ждут, что я сейчас сниму одежду.

«Она хочет написать обо мне», — мелькнула мысль. Глупая, тщеславная. Но приятная. Быть музой, даже косвенной, лучше, чем быть статистом. Я задержала улыбку, которую она так и не вернула. Потом отвернулась к сцене: Виктор уже держал микрофон, и мне хотелось услышать начало.

Виктор продолжил читать. Его голос заполнил зал, бархатный и глубокий. Он говорил о том, что настоящий писатель никогда не изменяет своему внутреннему голосу. Что верность замыслу важнее любви к персонажу.

— Есть женщины, — произнес он, и пауза повисла в воздухе такой густой, что можно было резать ножом, — которые становятся не просто героями, а фундаментом. Они молчат, они терпят, они дают силу тем, кто говорит. Муза не имеет права голоса. Муза имеет право быть услышанной через другого.

Он сказал «через другого» и чуть смягчил голос. Так он говорил со мной, когда просил прочесть черновик ночью: Анечка, больше некому. Я сидела и краснела. Конечно, он обо мне. Кому ещё он показывал статьи до публикации, кто оставлял ему ужин на плите? Чуть позже стыдно будет вспомнить, как я радовалась этим словам. Сейчас я повернула обручальное кольцо камнем вверх и хотела, чтобы он посмотрел именно сюда.

Лекция закончилась овациями. Люди вставали, хлопали, кричали «Браво!». Виктор кланялся, сияя улыбкой победителя. Я тоже аплодировала, хлопая ладонями до боли, желая, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы эта иллюзия целостности не треснула.

Антракт. Толпа двинулась к буфету, к курительной зоне, к VIP-ложе, откуда открывался вид на весь зал. Мне нужно было умыться, смыть с лица румянец гордости. Я направилась к дамской комнате, проходя мимо ложи. Дверь была приоткрыта.

На столе лежала его сумка. Открытая. Рядом с ней — недопитая чашка эспрессо Елены. Она всё ещё была здесь, разговаривала с кем-то в углу, но кофе оставила забытым. Рядом с чашкой лежал старый блокнот. Кожаная обложка, потертая, знакомая. Тот самый, который Виктор всегда носил в кармане пальто. Тот, где он делал пометки для своих статей.

Инстинкт подсказывал: не трогай. Это частное. Это границы, которые я сама установила годами. Но профессиональный рефлекс редактора дернул за ниточки внутри головы. Проверить источник. Он только что цитировал какую-то фразу про «музу без права голоса». Где он это взял? Может, это ссылка на классиков? Или на новый роман Елены, который он анонсировал?

Я оглянулась. Коридор был полон людей, но никто не смотрел в мою сторону. Виктор стоял спиной к ложе, окруженный поклонниками. Елена смеялась громко, запрокинув голову.

Шаг. Два шага. Я оказалась у стола. Пальцы сами потянулись к блокноту. Обложка была прохладной; под ногтем зацепилась потертая кромка. Я открыла его. Бумага была плотной, дорогой. Почерк Виктора — угловатый, нервный, узнаваемый.

Страница за страницей. Черновики статей. Список книг к прочтению. Сухие факты. И вдруг — последняя страница. Дата в углу. Сегодняшнее число. Нет. Я прищурилась. Число было переписано поверх старого. Оно указывало на завтра.

Заголовок главы: «Двойная запись в дневнике. Часть 4. Развязка».

Я начала читать. Текст шел от первого лица. От имени героини, которая явно списана с Елены.

«Виктор снова звонил. Он сказал, что Анна стала невыносимой. Скучная музейная экспонатка, которая стоит на пути развития сюжета. Она душит его своим спокойствием, своей предсказуемой любовью. Ему нужен хаос. Ему нужна правда. Завтра я скажу ей всё. Прямо в лицо. Пусть она увидит, что её брак — это всего лишь черновик, который я перепишу начисто».

Слова плыли перед глазами. «Музейная экспонатка». «Черновик». «Перепишу начисто».

Я перечитала абзац. Трижды. Четвертый раз. Пятый. Искала ошибку. Опечатку. Фальшивую дату. Может, это шутка? Может, это фрагмент нового романа, и имена случайны? Но почерк был его. Железный, уверенный. Таким он подписывал наши совместные фотоальбомы.

Живот свело судорогой. Воздуха стало мало. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, оставляя холодную пустоту в голове. Это не материал для книги. Это план действий. Это измена, замаскированная под творческий процесс. Он обсуждал наш развод не со мной. Он обсуждал его с другой женщиной. И эта другая женщина писала об этом книгу. Книгу, в которой я буду злодейкой. Скучной. Ненужной. Лишней.

Не сразу получилось оторвать взгляд от страницы. В углу ложи кто-то смеялся, звякнула чашка, а я считала строчки до конца абзаца. Восемь. Всего восемь строчек, чтобы двадцать лет оказались чужим черновиком. Большой палец заломил угол бумаги. Я попыталась расправить его и только сильнее смяла: почему-то именно этот угол сейчас требовалось спасти.

— Анна?

Голос Виктора прозвучал за спиной. Спокойно. Почти ласково.

Я обернулась. Он стоял в дверном проеме ложи. Лицо было непроницаемым, но глаза... Глаза были опасными. Как у зверя, которого потревожили во время еды.

— Ты чего здесь стоишь? — спросил он, подходя ближе. Его шаги были бесшумными.

— Это... это твои заметки? — мой голос сорвался, хриплый, чужой. — Там дата... там про Елену... про нас...

Виктор не остановился. Он подошел вплотную, вырвал блокнот из моих рук одним резким движением. Так быстро, что я не успела среагировать.

Глава 2

— Рабочие заметки, — бросил он холодно, засовывая тетрадь в свой внутренний карман. — Ты не поймешь контекст. Это метафоры. Литературные приемы.

— Но там написано... — я попыталась возразить, указывая пальцем на его грудь, где скрылась тетрадь. — Там написано «скучная музейная экспонатка». Это про меня. Это про тебя и Елену. Это про развод.

Его лицо исказилось. Не от стыда. От раздражения. От того, что я прочла лишнее. Он схватил меня за плечи. Крепко. Слишком крепко. Пальцы впились в ткань моего жакета, давя на ключицы. Боль прошла электрическим разрядом вниз по рукам.

— Не устраивай сцену, Анна, — прошептал он мне в ухо, и его дыхание пахло мятными конфетами. — Мы на людях. Ты портишь вечер. Ты портишь мою работу.

— Это не работа! — выдохнула я, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. — Ты пишешь о нас с другой женщиной! Ты планируешь оставить меня!

Виктор усмехнулся. Коротко, сухо. Он ослабил хватку, но не отпустил, продолжая держать меня, как заложницу.

— Ты истеришь, — сказал он спокойно, глядя прямо в мои глаза. — Ты всегда так делаешь. Тебе не хватает глубины, чтобы понять искусство. Тебе нужны драмы. Извини, но твой уровень понимания не позволяет тебе видеть картину целиком.

Я уже открыла рот, чтобы объяснить: я редактор, я умею читать контекст. И закрыла. Сейчас опять придется сдавать экзамен на право понимать собственную жизнь. Он держал меня за плечи, а я должна была доказать, что эти пальцы существуют, что мне больно и что слово «Анна» в его блокноте обозначает меня. Я посмотрела на его руку. На кольце застряла нитка моего жакета.

И тогда я услышала смех. Легкий, циничный, знакомый.

Елена подошла к нам. Она держала бокал шампанского, который, казалось, никогда не кончался. Она неторопливо опустила ресницы, разглядывая его пальцы на моих плечах. Она посмотрела на Виктора, потом на меня. На мои покрасневшие глаза, на дрожащие руки.

— Виктор всегда говорил, что ты слишком чувствительна к деталям, Анна, — произнесла Елена, и в её голосе не было ни капли жалости. Только удовлетворение наблюдателя. — Но детали важны, правда? Без них сюжет рассыпается.

Она сделала глоток шампанского, оставив след помады на стекле. След был красным, как кровь.

— Детали важны, — повторила она, глядя мне прямо в душу. — И ты одна из самых скучных деталей в этой истории.

Мир окончательно рассыпался. Виктор отпустил мои плечи, поправил воротник рубашки, словно ничего не произошло. Он повернулся к Елене, и на его лице появилась улыбка — теплая, любящая, адресованная не мне.

— Пойдем, Лена, — сказал он. — Нам нужно обсудить финал.

Елена первой повернулась к залу. Виктор придержал ей дверь, пропустил вперед и ушел следом, даже не взяв своё пальто. Моё осталось на кресле. Чтобы уйти, нужно вернуться туда, на глазах у всех собрать вещи. Я разжала пальцы, в которых ещё будто лежал блокнот. Пусто. А на плече уже ныли места его хватки. Ничего, пальто надену сама. И домой сегодня поеду без него.

Я вспомнила дату в блокноте. Завтра.

Завтра они планируют объявить о разводе. Завтра Елена напишет последний абзац. Завтра мое унижение получит название главы.

Но они забыли одну деталь. Они забыли, кто я такая. Я не персонаж. Я редактор. И я знаю, как править чужие тексты. Особенно те, которые построены на лжи.

Я достала телефон. Экран был черный, отражая моё искаженное лицо. Я разблокировала экран. Сообщение от Лизы всё ещё висело сверху: «Мам, ты где? Он снова соврал?»

Перед глазами снова встала дата из блокнота. Завтра. А сегодня я всё ещё была женой человека, который уже написал мой некролог.

После лекции нас позвали на закрытый ужин клуба «Литературный Петербург». Зал пах дорогим парфюмом, красным вином и застарелой пылью от переплетов. Это был мой мир на протяжении последних десяти лет: закрытая тусовка интеллектуалов, где каждый второй считал себя гением, а каждый первый — жертвой непонимания. Я сидела за длинным столом из темного дуба, чувствуя, как холодные дощечки впитывают влагу моих ладоней. Блокнот Виктор держал при себе. Я смотрела на оттопыренный карман его пиджака: не приснилась мне та страница, он действительно вырвал её из моих рук.

Виктор придвинулся ближе. Его колено коснулось моего бедра под столом — жест собственничества, привычка, которая раньше успокаивала, а теперь вызывала тошноту. Он склонился к моему уху, его дыхание было теплым и липким.

— Ты сегодня бледная, Анна. Не порти мне вечер. Улыбнись.

Я медленно отстранилась, поправляя салфетку на коленях. Пальцы дрожали, но лицо сохраняло профессиональную маску редактора, который видит опечатку, но молчит ради сохранения авторского эго. Я вдохнула воздух, пропитанный его запахом — сандалом и горьким чаем. Тем самым, который я чувствовала возле блокнота в ложе, когда он вырвал его из моих рук. Теперь этот запах ощущался не как защита, а как клетка. Клетка, из которой нужно выбраться, не издавая ни звука.

Напротив нас восседала Елена. Она держала бокал так, будто это была награда Оскар. Ее голос лился мягко, бархатно, заполняя пространство зала.

— Знаете, литература — это не создание миров, а вскрытие архивов. Любовь... она похожа на чернила, которые въедаются в память. Чем глубже рана, тем четче текст.

Гости кивали, восхищаясь ее «глубиной». А я замерла. Я перестала вертеть бокал. Любовь как архив. Память как чернила. Вот эти слова я помнила. Они звучали только в нашей спальне, только от Виктора, только когда он говорил о том, как больно ему быть «понятым» мной. Я смотрела на него украдкой. Виктор поймал мой взгляд и одарил Елену улыбкой гордого автора, чья муза наконец-то расцвела. Я поправляла ему эту фразу ночью, лежа рядом. Советовать «чернила» вместо «краски» было моей глупой гордостью: придумала точнее. Теперь слушала своё слово изо рта Елены и никак не могла поставить бокал ровно.

Модератор вечера, лысый мужчина в очках, повернулся ко мне.

— Анна, ты же профессиональный редактор. Как оценишь структуру нового романа Елены? Мы все ждем экспертного мнения.

Все взгляды скрестились на мне. Модератор подался ко мне. Ему нужна была короткая похвала, чтобы перейти к следующему вопросу. Я уже знала удобную фразу, но произнести её не могла. Если я скажу правду, меня обвинят в зависти. Если солгу — стану частью их игры.

— Структура крепкая, — произнесла я сухо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но персонажи кажутся... собранными из чужих осколков. Фрагментарность маскируется под глубину, но читатель чувствует фальшь.

Зал замолчал. Тишина стала оглушающей. Виктор резко дернулся, его челюсть напряглась. Сосед модератора убрал руку с бокала и посмотрел на Виктора. Я знала это ожидание: сейчас должна добавить «но это только моё мнение». Дать всем удобный выход. Вместо этого прижала салфетку к коленям и дождалась следующей реплики.

После этого комментария Елена подошла ко мне. Она шла уверенно, стуча каблуками по паркету. В руке она несла бокал с белым вином. Положив руку мне на плечо, она наклонилась, и ее губы почти коснулись моего уха. Пахло мятой и дорогими сигарами.

— Иногда тишина громче крика, правда? Особенно когда знаешь, что скажут потом.

Я застыла. Ледяной ужас сковал мышцы. Эта фраза. Три дня назад Виктор сказал почти то же, когда я спросила, почему он все чаще ночует не дома. «Ты просто боишься тишины, Анечка. А я знаю, что ты скажешь потом». Откуда она знает? Она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее зрачках плясали бесенята триумфа. Значит, он пересказал ей и эту ссору. Мои слова я ещё помню; чужими они стали только сейчас. Я сжала пальцы в кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до боли. Боль была единственным, что возвращало меня в реальность.

Глава 3

Виктор вмешался мгновенно. Он забрал бокал у Елены и поставил его обратно на стол, блокируя наш физический контакт. Его лицо исказилось от раздражения.

— Хватит устраивать сцены, Анна. Ты ревнуешь к успеху, потому что сама пишешь только служебные записки и правки для других. Тебе не хватает внимания, вот и выливаешь его в критику.

Он использовал мою профессиональную неуверенность против меня. Старый трюк. Раньше я бы перечисляла свои книги и авторов, доказывая, что умею работать. Сейчас это означало бы просить Виктора снова оценить меня. Но сейчас я посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за долгое время я не отвела взор. Я смотрела на него, пока он держал ладонь возле оставленного бокала Елены. На мои пальцы не смотрела: выдадут.

— Ты прав, Витя. Может, я и правда завидую.

Я кивнула, соглашаясь с его версией реальности. Я разгладила салфетку. До конца ужина сумею помолчать. Пусть он думает, что сломал меня. Пусть расслабится. Жертвы безопаснее охотников.

Мы выходили из зала. Толпа гостей шумела, обсуждая выступление Елены. Я шла чуть позади Виктора, чувствуя себя призраком в собственном доме. И тут я увидела Лизу. Моя дочь, шестнадцатилетняя бунтарка, сидела на подоконнике в коридоре, уткнувшись в телефон. После концерта она приехала за мной: я обещала забрать ее, но так и не ответила на сообщение.

Елена прошла мимо меня к гардеробу, и Виктор обнял ее за талию. Привычно, без той неловкости, с которой прикасаются к чужому человеку. Это было видно всем, кто смотрел в ту сторону.

Лиза подняла голову. Ее глаза встретились с моими. В них не было удивления. Там был вопрос, полный отвращения и взрослой, преждевременной боли.

— Мама, ты видела?

Я не могла ответить вслух. Горло перехватило спазм. Я лишь слегка кивнула, признавая факт предательства перед своим ребенком. Внутри всё рушилось, фундамент семьи крошился в пыль, но снаружи я сохранила каменное спокойствие. Дети больше не были свидетелями распада. Они стали зрителями театрального представления, где они — статисты в чужой драме.

Я вышла в коридор, ведущий к гардеробу, пытаясь собраться с духом. Воздух здесь был свежее, но от этого не легче. Я остановилась у зеркала, проверяя, не потекла ли тушь.

— Вы уверены, что хотите знать, кто платил за эту презентацию?

Голос был низким, бархатным, с легким хрипком. Я обернулась. Дмитрий. Мой бывший однокурсник, частный детектив, прежде работавший следователем по экономическим делам. Он стоял в тени колонны, держа в руках тонкую папку с документами. На нем был простой серый свитер, никаких галстуков, никакого показного блеска. Только глаза — внимательные, цепкие, видящие суть сквозь фасад.

Я не ожидала увидеть его здесь. Книжный клуб — не его территория.

— Дмитрий? Что вы...

— Я случайно услышал разговоры в VIP-ложе, — он шагнул ближе, понижая голос. — Договор на экранизацию книги Елены. Прямой контракт с крупным продюсерским центром. Условия включают «эксклюзивное право на использование личных историй участников процесса».

Он протянул мне копию документа. Я взяла его дрожащими пальцами. Дата подписания — завтра. А в графе «автор идеи», мелким шрифтом, значилось моё имя. Анна Верещагина.

Мир качнулся. Я читала имя в договоре, а не слова о любви. Чужая сделка носила мою фамилию. Виктор не просто изменял мне с Еленой. Он продавал меня. Мою жизнь, мои эмоции, нашу интимность — всё стало валютой для их бизнес-партнерства. Они собирались запустить её в печать, пока я ещё дышала.

— Зачем вам это? — спросила я, поднимая взгляд на Дмитрия.

Он посмотрел на меня внимательно, и в его взгляде мелькнуло что-то опасное, притягательное. Не жалость. Интерес.

— Потому что фальшивые документы имеют свойство всплывать. А настоящие доказательства требуют правильного читателя.

Я сложила копию и убрала в сумку. Завтра. Теперь это слово стояло и под моим именем — на документе, который я впервые видела.

В кабинете Виктора я сначала встала спиной к двери. Что, если вернётся? Что я скажу — ищу карандаш? Он ведь сегодня утром накрыл меня одеялом, когда я лежала без сна. Поставил возле кровати эспрессо. Я даже сказала спасибо. На полке над столом журналы «Звезда» лежали в два ряда; за ними оставался зазор. Я дотянулась до стены, задела пыльную обложку и вытащила блокнот. На корешке липло старое вино. Теперь хоть понятно, почему он не хотел, чтобы я здесь убирала.

На странице с датой нашей прошлой годовщины я искала хоть что-нибудь, за что можно ухватиться. «Аня». «Подарок». «Забронировать стол». Вместо этого — структура романа Елены. Моё поведение он обозначил как «клише», а чувства счел «недостаточно сложными для читателя». Я перечитала знакомый редакторский оборот. Такую пометку сама когда-то предлагала автору заменить на конкретный вопрос. Он взял мои рабочие слова, чтобы вычеркнуть меня. Я перевернула страницу, прижимая её костяшками, чтобы не порвать.

В дверях возникла Лиза. Дочь смотрела на меня с презрением, защищая отца, которого знала по быту.

— Ты истеричка? Лезешь в его личное пространство? — бросила она агрессивно.

Я не стала спорить. Просто протянула блокнот и ткнула пальцем в строчку: «Лиза слишком громко смеется, это раздражает героев, нужно приглушить». Лицо дочери побледнело. Естественность оказалась проблемой для чужого «творческого процесса».

Листая дальше, я наткнулась на дату нашей поездки в Сочи. Виктор говорил, что пишет диссертацию по Набокову. В дневнике же детально расписан сексуальный подтекст встреч с Еленой в том же отеле: время, номер комнаты, даже запах её духов. Логика взбунтовалась: «Как он мог быть рядом со мной и одновременно планировать это?» Я сравнила почерк и чернила. Они были идентичны остальным записям. Реальность трещала по швам: он играл роль идеального мужа, пока готовил почву для ухода.

Телефон завибрировал. Виктор. Его голос звучал тепло, заботливо, абсолютно нормально. Он спрашивал, где я, напоминая про ужин в честь годовщины. Контраст между этой теплотой и строками о «скучной музейной экспонатке» вызвал тошноту.

— Я занята. Ужин отменяется, — сказала я ровным, чужим голосом и сбросила вызов до того, как он успел возмутиться.

Я вернулась к тексту. Бумага рвалась под пальцами, чернила расплывались от влаги моих слез. На нижнем краю страницы остался влажный след моего большого пальца. Мне нужна была финальная точка, но текст обрывался на середине предложения о разделе имущества, которое Виктор уже начал планировать юридически. В ящике стола нашелся скотч. Подклеив надрыв, я прижала страницу ладонью и дождалась, пока смогу держать телефон ровно. Каждую страницу я фотографировала на телефон. Теперь дневник стал уликой.

В самом конце блока, среди заметок о сюжете, я нашла приписку мелким шрифтом, сделанную явно позже основного текста: «Елена права. Анна никогда не поймет глубины. Она просто удобна. Как мебель. Но мебель тоже стоит денег, если продать правильно».

Я вытерла щеки рукавом, и сухая соль стянула кожу. «Мебель тоже стоит денег». Какой точный у него вдруг интерес к мебели — обычно цену дивана Виктор узнавал только после доставки. Деньги придется искать отдельно: из этой страницы не узнаешь, куда они ушли. Под фотографиями я дописала «проверить переводы», поставила вопросительный знак и обвела его. Всё, чего пока не знаю, оставлю вопросом. Догадки ему дарить не собираюсь.

Я закрыла блокнот и положила на стол, обложкой вверх. Тонкий, а пальцы от долгого чтения болели, будто держала кирпич. Виктор сказал, что будет через двадцать минут. Обычно он входил, целовал меня в макушку и спрашивал про день, уже глядя мимо — на свою почту, на книжную полку. Сегодня я не начну пересказывать ему этот день. Сначала проверю, что фотографии сохранились. Улыбка, если он её потребует, обойдётся ему дорого.

Глава 4

Руки дрожали, когда я листала цифровой черновик Елены в общей рабочей папке на планшете Виктора. Это была моя жизнь, вывернутая наизнанку и разложенная по полочкам чужого эго. Героиня романа, «музейная экспонатка», как называл её Виктор в своих заметках, имела те же привычки, что и я: она заправляла простыни так, чтобы углы были идеально прямыми, пила чай только из белой фарфоровой кружки с отколотым ушком и молчала, когда ей было больно. Но в книге эта тишина подавалась как глупость, а педантичность — как невроз.

Я сглотнула и снова открыла страницу с датой. «12 марта. Аня снова не поняла шутку про Кафку». В книге героиня смеялась над тем же анекдотом невпопад. Я помнила, почему тогда засмеялась: за столом было так неловко, что хотелось хоть чем-то прервать его объяснение. Теперь это мое спасительное «ха» изображало глупость. Сопоставила две строчки на экране. Похожи не вообще — совпадают обстоятельства, слова, число. Для Виктора я всё ещё могла назвать это совпадением. Для себя уже нет.

Звонок в дверь прозвучал как выстрел.

Я подошла к домофону с холодным сердцем. Курьер оставил большую коробку с логотипом их книжного клуба. Открыть? Или выбросить прямо в мусор? Внутри лежал новый бестселлер Елены. Она присылала мне экземпляр с автографом: «Анне, которая научила меня видеть красоту в обыденности». Сарказм был таким тонким, что его можно было заметить только под увеличительным стеклом ненависти. Я чувствовала вкус пепла во рту. Мне предлагали купить историю собственного унижения. Я поставила раскрытую коробку в угол кабинета, вернув книгу внутрь. Не сейчас. Сейчас важнее доказательства.