Мой хоккеист. Таёжный снайпер

Батя достал из коробки черную видеокассету формата VHS. На белом бумажном корешке был наклеен стикер, исписанный знакомым мне до слез, размашистым почерком отца:

«11.11.1998. Финал. Алексей Ермаков — номер 27. Снайпер от Бога. Руки чистые, характер таёжный. Шелесту сломать парня не дам. П. Соломин».

В горле встал тугой горячий комок. Слеза обожгла щеку, но я быстро смахнула ее пальцем.

— Отец защищал отца Степана? — прошептала я.

— Защищал, — Батя тяжело опустился в кресло. — Шелест хотел загнать Алексея Ермакова, нашего лучшего форварда под двадцать седьмым номером, в кабалу на десять лет, сделать из него ручного гладиатора. Пашка встал стеной. Он добился разбирательства в лиге и расторжения бандитского контракта. Через три часа после матча машина твоего отца улетела с обрыва на перевале. Тормозные шланги были надрезаны, Арина. Я знаю это. Но доказать ничего не смог — милицию тогда Шелест купил на корню. А Алексей позже погиб на таёжном лесоповале... И Степан, его сын, взял отцовский номер и отцовский таёжный бросок.

Дверь тренерской распахнулась без стука. На пороге стоял запыхавшийся секретарь клуба, держа в руках белую ленту факса:

— Глеб Иванович! Срочная бумага из дисциплинарного комитета Лиги! За подписью Шелеста! Требуют немедленно аннулировать аккредитацию московской журналистки Соломиной и вывести ее с территории арены под конвоем за «нарушение режима раздевалок»!

Я сжала пальцы на теплом стекле стакана. Шелест уже получил доклад от Лазарева. Он спешил захлопнуть передо мной все двери.

Батя Воронов медленно поднялся. Подошел к секретарю, молча забрал лист факса, разорвал его пополам, потом еще раз пополам и швырнул обрывки в мусорную корзину.

— Передай Шелесту, пусть подотрется своими предписаниями, — спокойно бросил старик. Затем повернулся к столу, достал чистый бланк с круглой гербовой печатью клуба и размашисто написал три строки.

— Вот, — он протянул мне бумагу с еще сырыми чернилами. — Приказ по клубу. С сегодняшнего вечера Арина Соломина назначена старшим врачом-физиологом и аналитиком ХК «Енисейские Соколы». На все выездные матчи. Под мою личную ответственность.

— Глеб Иванович… — горячая волна благодарности обожгла мне грудь от этого царского, безрассудного жеста доверия.

— Не благодари, дочка. Через двое суток играем в Ангарске. Команда грузится в автобус через двадцать минут. Едешь с нами. Тайга покажет, кто чего стоит. Собирайся.

* * *

Служебное крыльцо арены встретило меня обжигающей метелью. Ветер швырял в лицо колючую снежную крупу, фонари покачивались на растяжках, выхватывая из темноты пляшущие белые вихри.

У заснеженного пандуса мерно тарахтел на холостых оборотах старый клубный «Икарус-250» — красно-белый железный мамонт с наглухо замерзшими, покрытыми морозными узорами стеклами. Выхлопная труба окутывала задний бампер клубами сизого дизельного дыма.

Я шагнула на обледенелый спуск, неся тяжелую сумку и кофр с отцовской кассетой. Нога в сапоге внезапно поехала по накатанному льду, баланс был потерян, я неловко взмахнула руками, готовясь к падению на мерзлые камни.

Чьи-то сильные, надежные руки подхватили меня под локти в полуметре от земли.

— Держу, — негромко произнес Степан.

Он стоял на ветру в расстегнутой пуховой парке с клубным шевроном, без шапки, морозный пар клубился вокруг его коротко стриженых темных волос. Он легко, как пушинку, вернул меня в вертикальное положение, забрал из моих рук тяжелый кофр и дорожную сумку.

— Осторожнее, Соломина. Сибирь не прощает спешки. Здесь надо наступать на всю стопу.

— Я справлюсь, Ермаков, — ответила я, пряча замерзший нос в отцовский шарф, но от его близости, от запаха чистого таёжного снега, шерсти и пихтовой смолы сердце забилось чаще.

— Пойдем в тепло.

Мы поднялись по узким ступеням в салон автобуса. Внутри было душно и накурено: работала печка, пахло соляркой, горячим чаем из термосов, сушеными сухарями и мокрой хоккейной формой. На сиденьях дремали или негромко переговаривались двадцать рослых, усталых мужиков.

В глубине салона, на предпоследнем ряду, сидел Лазарев. Батя оставил его под своим присмотром: исключить из заявки успеет, а выпускать предателя к Шелесту раньше времени не хотел. Он натянул капюшон на самые глаза, уставившись в темное окно, и даже не шелохнулся при нашем появлении.

Степан прошел по узкому проходу на четвертый ряд, закинул мои вещи на сетчатую багажную полку и обернулся к команде:

— Мужики, минута внимания.

Салон мгновенно затих. Даже молодые игроки перестали шуршать обертками от шоколадок.

— Это Арина Соломина. Наш новый врач и тактический аналитик. Официально по приказу Бати. Кто откроет рот не по делу или позволит себе лишнее — выйдет из автобуса на ходу и пойдет по шпалам пешком до самого Красноярска. Всем всё понятно?

— Понятно, кэп, — весело отозвался с переднего сиденья могучий вихрастый защитник Коршунов. — Добро пожаловать, Арина! Чаю брусничного хотите?

— Спасибо, Коршунов, позже, — улыбнулась я, чувствуя, как глухое напряжение последних часов окончательно отпускает. Команда приняла меня. Степан поставил жирную точку.

Я опустилась на потертое дерматиновое кресло у окна. Степан сел через проход напротив. Его широкие плечи едва помещались в сиденье, но он устроился удобно, вытянув длинные ноги в проход.

Двери автобуса со свистом захлопнулись. Старый дизель натужно взревел, и «Икарус», покачиваясь на рессорах, медленно выполз со стоянки арены на темную загородную трассу.

За окном потянулись вековые кедры и лиственницы, укутанные тяжелыми снежными шапками. Огни Кедровоска быстро растаяли во тьме, уступая место бескрайней, безмолвной, дикой сибирской ночи. Впереди был глухой горный перевал, пятьсот километров заснеженного тракта и неизвестность.

Я коснулась кофра на багажной полке: внутри, завернутая в запасное полотенце, лежала видеокассета с его надписью.

Степан повернул голову и посмотрел на меня. В полумраке салона его серые глаза казались спокойными и теплыми. Он не сказал ни слова, но в этом немом взгляде сквозь проход автобуса читалось обещание: что бы ни ждало нас впереди, на этой ледяной трассе я больше никогда не останусь одна.

Глава 4. Тепло под двадцать седьмым номером

Ночной «Икарус» шел сквозь таёжный перевал тяжело, натужно завывая мостом на обледенелых подъемах. За стеклом не было видно ни зги — сплошная, слепящая в свете фар круговерть сухой сибирской метели. Снег хлестал по металлической обшивке автобуса с сухим шелестом речного песка. За бортом мороз стремительно проваливался в ледяную пропасть: термометр у кабины водителя застыл на отметке минус тридцать четыре.

Я сидела на четвертом ряду у правого борта, спрятав озябшие пальцы в рукава пуховика и натянув отцовский шарф до самых глаз. Стекло рядом со мной покрылось толстым, в палец толщиной, панцирем матового узорчатого льда. От него веяло чистым, первобытным холодом, пробиравшим через пух и подкладку.

Вдруг внизу, под сиденьями, что-то глухо лязгнуло. Правый калорифер отопления салона с шипением выбросил облачко влажного белесого пара, затих и перестал гудеть. Из круглых решеток под ногами потянуло ледяным сквозняком.

Водитель, дядя Гриша, смачно выругался в полутьму кабины, трижды стукнул кулаком по жестяному кожуху приборной панели, но печка умерла окончательно. Салон начал остывать на глазах. Дыхание парней впереди стало вырываться густыми, клубящимися облаками. Я попыталась пошевелить пальцами в сапогах — стопы уже начинало ломить тупой, ноющей стужей. Зубы застучали сами собой, и я крепче стиснула челюсти, чтобы не выдать дрожи. Показать слабость перед уставшей командой казалось мне недопустимым.

Скрипнуло сиденье через проход.

Высокая, мощная фигура Степана Ермакова поднялась во весь рост. В полумраке салона его плечи казались еще шире. Он сделал один бесшумный шаг, шагнул через узкий проход и решительно опустился на дерматиновое кресло рядом со мной, мягко оттеснив меня к окну своим горячим плечом.

— Подвинься, Соломина, — негромко сказал он.

Прежде чем я успела открыть рот, Степан расстегнул молнию своей тяжелой пуховой капитанской парки — темно-зеленой, клубной, из плотной непродуваемой ткани, со светящейся в темноте вышивкой «27. ЕРМАКОВ» на широкой спине. Одним скупым, удивительно ловким движением он снял ее и целиком, словно тяжелым ватным одеялом, накрыл меня от плеч до самых колен.

— Степан… — выдохнула я, глядя, как он остался в одном шерстяном тренировочном свитере поверх эластичного бандажа. — Ты что делаешь? Ты же плечо застудишь! Сустав после вправления нельзя переохлаждать!

— Сиди смирно, доктор, — в его низком голосе послышалась едва уловимая усмешка. Он сам подоткнул край парки мне под ноги, отсекая ледяной сквозняк от пола. — Я в этой тайге вырос. Моя шкура тридцать четыре градуса держит играючи. А у тебя губы синие. Грейся давай.

Куртка хранила глубокое, сухое, живое тепло его тела. Она пахла свежим сосновым лапником, чистым снегом, оружейным маслом и лавандовым мылом. Этот густой мужской жар мгновенно окружил меня коконом, и ледяная дрожь, колотившая ребра последние полчаса, начала медленно, толчками отступать.

Степан нагнулся к своему рюкзаку, стоящему в ногах, и вытащил тяжелый термос из матовой нержавеющей стали. Открутил крышку-кружку, наполнил ее до краев темно-рубиновым, густо дымящимся настоем и вложил в мои ладони.

— Пей. Мелкими глотками. Дед Матвей сам варил перед моим выездом. Брусника, сушеный кедровый корень, зверобой и мед диких пчел. Всю стылость из жил выгонит.

Пар щекотал ноздри ароматом лесных ягод и горьковатой смолы. Я сделала первый глоток. Обжигающая, кисло-сладкая пряность прокатилась по языку, огненной волной ударила в горло и разлилась по груди, возвращая онемевшим пальцам чувствительность. Я выпила все до капли, чувствуя, как отступает глухой озноб.

— Спасибо, — тихо сказала я, возвращая пустую кружку. Пальцы Степана коснулись моих — его ладонь была горячей, сухой и твердой, как дубовая доска. — Удивительный настой. В Москве такого не сыщешь.

— В Москве много чего нет, — Степан закрутил термос и убрал его обратно. Он откинулся на спинку кресла, вытянув длинные ноги в проход. — Там суеты много, а толку мало.

Мы сидели плечом к плечу. Свет в салоне погас, горели только зеленые огоньки на панели водителя. Большинство парней уже спали, привалившись к замерзшим стеклам.

— Степан, — нарушила я тишину, глядя на его строгий профиль, освещенный слабым изумрудным отблеском приборов. — В клубном досье я читала, что три года назад тебя звали в столичные клубы. На огромный контракт, в первую пятерку. Почему ты не поехал?

Ермаков помолчал. Его взгляд упирался в кружащую за окном метель.

— Звали, — ответил он негромко. — Шелест лично приезжал. Контракт привозил на глянцевой бумаге. «Север-Стар» его контора называется. Сулил квартиру на Новом Арбате, деньги в валюте. А внизу, мелким шрифтом на десятой странице — обязательство ложиться под шайбу только по его звонку и сдавать игры, когда тотализатор требует. Он думал, я сибирский дурачок, денег отродясь не видевший, на блесну клюну.

— И что ты сделал?

— Порвал бумаги и бросил ему под ноги. Дед Матвей меня с малых лет учил: на чужом горбу в рай не въедешь, а честь смолоду берегут. Мой дед пятьдесят лет в тайге егерем отслужил, ни одного браконьера за взятку мимо кордона не пропустил. Как бы я ему в глаза посмотрел, если бы за московские рубли совесть продал? Мой дом здесь. «Соколы» — это не просто команда. Для Кедровоска это последняя гордость осталась.

Я слушала его ровный, глубокий голос, и внутри у меня звенела та же самая струна. Мой отец думал точно так же. За эту же несгибаемую верность двадцать семь лет назад его тормозные шланги перерезали на таёжном тракте.

Автобус дернулся на крутом вираже серпантина, колесо поймало ледяную гребенку. Меня качнуло влево, и я непроизвольно уткнулась щекой в грудь Степана.

Он не отодвинулся. Напротив — здоровая левая рука легла мне на плечо, бережно прижимая к себе и фиксируя на месте.

— Спи, Арина, — прошептал он у самого моего уха. Его теплое дыхание коснулось моих волос. — Дорогу я держу. До заимки еще добрых два часа.

Я закрыла глаза. Сквозь толстый шерстяной свитер до меня доносился мерный, тяжелый, несокрушимый стук его сердца: тук-тук, тук-тук. В этом ритме было столько первобытного покоя и несокрушимой мужской надежности, что все тревоги последних недель — угрозы Лазарева, фальшивые столичные интриги, память об отцовской гибели — растворились в теплой темноте.

Впервые за долгие месяцы я провалилась в глубокий, целительный сон, не боясь проснуться.

* * *

Когда я открыла глаза, салон «Икаруса» заливало чистым, пронзительно-розовым рассветным светом. За окном тайга стояла неподвижно, укутанная пушистым инеем. Ветер стих.

Автобус замер на обочине у резного деревянного указателя: «СЕВЕРНЫЙ КЛЮЧ».

Я обнаружила, что все еще лежу головой на плече Степана, а его тяжелая ладонь бережно удерживает край парки на моих плечах. Он не спал. Его серые глаза смотрели на меня с мягким, чуть насмешливым прищуром.

— Доброе утро, доктор Соломина, — негромко произнес он. — Выспалась?

— Доброе утро, — щеки мои вспыхнули румянцем, но я заставила себя не отводить взгляда. — Приехали?

— Мы приехали. Вон за кедрами дедова заимка. Парни едут дальше в Ангарск на базу перед полуфиналом, а мы высаживаемся здесь. Нам с тобой нужно сорок восемь часов, чтобы снять зажим и проверить плечо перед игрой.

Батя Воронов с первого ряда обернулся, махнув мозолистой рукой:

— Ермак, девку не заморозь! Соломина, головой за него отвечаешь! Через двое суток чтоб оба были на раскатке в Ангарске!

Мы спустились по обледенелым ступенькам на хрустящий, скрипящий под сапогами снег. Воздух обжег ноздри звенящей чистотой — ни выхлопов, ни дыма, только морозная смола и хвоя. Степан нес на плече оба наших кофра, словно они были набиты пухом.

Усадьба Ермаковых стояла на высоком берегу реки, окруженная вековыми лиственницами. Мощный пятистенный сруб из мореного кругляка, высокие бревенчатые ворота, дым из кирпичной трубы, поднимающийся в розовое небо ровной свечой.

Едва мы толкнули калитку, как из конуры у крыльца с глухим басовитым лаем вылетел огромный пес — серо-белая сибирская лайка с туго закрученным хвостом и мощной грудью.

— Буран, свои! — скомандовал Степан.

Пес затормозил всеми четырьмя лапами, подняв фонтан снежной пыли, подошел ко мне, настороженно поводя черным носом. Я присела на корточки, протянув тыльную сторону ладони. Буран замер, внимательно заглянул мне в глаза своими умными янтарными зрачками, шумно выдохнул морозный пар и вдруг положил свою тяжелую лобастую голову мне на колени, тихо заскулив от удовольствия.

— Принял, — улыбнулся Степан, наблюдая, как я чешу пса за густым пушистым ухом. — Буран чужих на версту не подпускает. Раз признал — значит, ты своя.

Дверь избы скрипнула, и на высокое крыльцо вышел хозяин.

Матвей Семенович Ермаков выглядел так, словно сошел со старинной гравюры: косая сажень в плечах, прямая спина, окладистая белая борода до середины груди и ясные, пронзительные серо-голубые глаза егеря, привыкшего читать таёжные следы. На нем был простой суконный жилет поверх холщовой рубахи.

— Здорово, внук, — прогудел старик, спускаясь по ступеням. Его рука легла Степану на затылок, крепко притянув к себе. Потом старик повернулся ко мне, смерив долгим, испытующим взглядом. — А это кто с тобой? Городская барышня из телевизора? На сколько минут ее на нашем морозе хватит?

— Здравствуйте, Матвей Семенович, — спокойно ответила я, выпрямляясь и глядя деду прямо в зрачки. — Я Арина Соломина. Дочь Павла. Приехала не гостить, а помочь Степану восстановиться. Перед Ангарском его еще раз осмотрят врачи.