Мой хоккеист. Финальная смена

Щеки обожгло краской. Но тут поднялся Родион. В ложе воцарилась тишина. Варламов стоял во весь рост, черты лица казались высеченными из серого уральского кремня. Он достал фирменный пакет и извлек новенький, пахнущий свежей шерстью игровой свитер «Металлурга» темно-стального оттенка. На груди пламенел серебряный сокол, на плече белела капитанская «С», на спине горел номер семнадцать. А над номером золотом было вышито единственное имя: КСЕНИЯ.

— В таких свитерах мы идем на решающие битвы, — негромко произнес Родион, глядя мне прямо в глаза. — С этого дня ты — часть этого звена, Ксюша. Ты держишь наши спины. Пока я капитан, ни одна чиновничья крыса не посмеет усомниться в твоем праве стоять рядом с нами. Ты под защитой каждого игрока «Металлурга». И под моей личной защитой.

Он шагнул ко мне и бережно надел свитер через мою голову. Тяжелая ткань легла на плечи. Родион на секунду задержал ладони на моих ключицах, расправляя ворот. От его пальцев сквозь трикотаж хлынула такая волна тепла и мужской силы, что перехватило дыхание. Стальной свитер номер семнадцать стал моим священным талисманом — я знала, что надену его под пуховик у борта на полуфинале и не сниму до седьмого матча финала.

Зал взорвался аплодисментами. Краем глаза я увидела, как Громов вскинул смартфон, пытаясь снять ладони Родиона на моих плечах для доноса о «неуставных отношениях». Но Сомов мгновенно перекрыл обзор широкой спиной в худи:

— Объектив запачкаешь, клерк. Топай к шефу, пока цел.

Громов растворился в дверях под свист команды.

Шумный командный банкет начал стихать лишь к полуночи. Когда восторженные тосты первой пятерки иссякли, а официанты принялись убирать со столов, Родион осторожно коснулся моего локтя и увлек меня прочь из переполненного бара в служебный коридор.

Мы спустились в медицинское крыло. Настенные часы в процедурном блоке показывали первый час ночи. Опустевшая арена погрузилась в гулкую, торжественную тишину, в тоннелях горел лишь дежурный свет. Я подошла к металлическому шкафу, ввела код и открыла сейф. Контейнер со спиленным винтом стоял на месте, пломба оставалась целой. Проверив ее, я снова заперла дверцу.

Родион прикрыл тяжелую дверь на защелку, подошел ко мне и опустился на одно колено прямо у процедурного стола. Его огромные горячие ладони бережно накрыли мои озябшие пальцы.

— Спасибо тебе за все, Ксюша, — тихо, проникновенно произнес он, глядя мне прямо в глаза, и в его суровом взгляде блеснуло такое глубокое чувство, что у меня перехватило дыхание. — Ты вернула мне веру в тело и в жизнь. Селезнев теперь полезет напролом через регламенты и проверки, но пока я жив, пока я капитан — ни один волос не упадет с твоей головы. Ты под моей личной защитой.

Он поднес мою кисть к губам и трепетно поцеловал внутреннюю сторону запястья, где под кожей бился частый пульс. Тепло его губ отозвалось сладкой волной во всем теле, смывая накопившийся за вечер ледяной страх.

— Я верю тебе, капитан, — прошептала я.

— У команды два дня выходных, — Родион поднялся во весь свой исполинский рост, легко увлекая меня за собой. Он бережно набросил на мои плечи кашемировое пальто поверх подаренного стального свитера, подхватил мой медицинский дорожный кейс и крепко прижал меня к своему боку. — Мы едем сейчас же, ночью. В мой загородный дом у лесного озера. Там никто не достанет нас.

Перехватив дежурного администратора коротким: «Ксения Сергеевна едет со мной», капитан повел меня сквозь пустые переходы к закрытой подземной парковке.

Глава 4. Территория покоя

Тяжелая дверь черненого внедорожника захлопнулась с глухим сейфовым звуком, начисто отсекая шум арены и слякоть города. В салоне пахло натуральной кожей, сандалом и сухим морозным воздухом.

Я опустилась на сиденье, чувствуя, как гудят мышцы. Рука по привычке потянулась к сумке за рабочим планшетом:

— Нужно перепроверить миограммы второй тройки... У Мартынова поплыла приводящая мышца бедра...

Широкая, теплая ладонь Родиона мягко опустилась поверх экрана, прижимая его к моим коленям.

— Никакой работы, Ксюша. Все протоколы — в понедельник. Ты вытащила нас на льду, теперь моя очередь закрыть тебя от мира.

Я взглянула в его спокойные серые глаза с паутинкой усталых морщинок у висков. В них было столько сдержанной нежности и мужской уверенности, что внутренний контроль растаял сам собой. Я убрала планшет на заднее сиденье.

Машина скользила по заснеженному асфальту, покидая черту города. Вскоре редкие фонари сменились глухой стеной темного хвойного леса. С озер налетел снежный заряд: встречная белая крупа превратилась в сплошную стену, а дорогу на подъеме замело свежими переметами.

На крутом вираже заднюю ось внедорожника слегка повело на скрытом льду. Я инстинктивно вжалась в кресло, пальцы сжались на дверной ручке: перед глазами на миг вспыхнул кошмар детства — крутящийся в кювете отцовский фургон.

Родион не сделал ни одного резкого движения. Он плавно выровнял ход, перевел трансмиссию в режим пониженной передачи и накрыл мои сжатые пальцы своей горячей ладонью:

— Я держу дорогу, Ксюш. Дыши. Со мной тебе ничего не угрожает.

Его тепло подействовало как мгновенный релаксант. Спазм в груди отпустил.

На повороте к озерной просеке фары выхватили массивную сосновую ветвь толщиной с бревно, рухнувшую под тяжестью наста поперек колеи. Родион вышел в метель. Я наблюдала сквозь стекло, как он подошел к завалу, наклонился и с мощным выдохом оторвал ствол от земли — безупречная биомеханика работы широчайших и ягодичных мышц без осевого риска для поясницы. Он отволок полутораметровый ствол в кювет, затем ножом срезал пушистую верхушечную лапу, густо усыпанную каплями янтарной смолы, и протянул мне в салон:

— Держи. Запах настоящего дома.

Я прижала хвою к лицу, вдыхая горьковатый смолистый аромат. В салоне негромко заиграла акустическая гитара.

— Поспи, Ксюша. До озера сорок минут.

Я откинула спинку, укрылась его тяжелой шерстяной курткой и впервые за долгое время провалилась в безмятежный сон.

Проснулась я, когда мотор затих перед коваными воротами бревенчатой усадьбы среди вековых сосен. За деревьями серебрилась гладь замерзшего озера. На панели вспыхнул экран телефона — срочное письмо от секретариата Селезнева. Родион одним щелчком перевел оба аппарата в авиарежим и запер в бардачке: