Мой биатлонист. Пятый патрон

В этот миг густую снежную круговерть прорезали два ослепительных ксеноновых луча.

С низким, басовитым ревом из-за соснового бора вылетел тяжелый утилитарный снегоход «Yamaha Viking». Гусеница с визгом взрыла сугроб, и машина замерла в полуметре от меня, обдав облаком горячего бензинового пара.

Из высокого седла спрыгнул Савелий.

Он был в распахнутом овчинном полушубке. На согнутой руке висела огромная темно-синяя пуховая парка с золотой вышивкой «Капитан» на спине.

— Савелий, не надо, — попыталась возразить я побелевшими губами, отстраняясь. — Губин ждет повода обвинить тебя в саботаже режима…

Савелий даже не ответил. Одним широким движением он развернул парку и накинул ее на мои плечи, запахнув воротник до самого подбородка. Меня мгновенно накрыло сухим жаром гусиного пуха, запахом мороза, пихты и его тела. Ледяная дрожь отступила.

— В сани аппаратуру нельзя, на кочках растрясет, — коротко оценил он обстановку.

Савелий поставил криобоксы на широкую рифленую подножку перед водительским сиденьем, легко подхватил меня за талию и усадил впереди себя прямо на мягкую кожаную подушку. Затем сел сам, поставив свои мощные ноги по бокам от меня и замкнув тяжелые руки на руле поверх моих ладоней.

Я оказалась внутри живого защитного кокона из его груди, плеч и овчины. Ветер больше не касался меня.

— Держись за перемычку руля, — негромко сказал он прямо мне в капюшон.

Снегоход рванул вперед, набирая скорость по заснеженной лесной просеке. На крутом вираже перед оврагом лыжу повело на скрытом льду. Машину занесло вправо. Я испуганно вскрикнула, инстинктивно вжавшись спиной в его грудь и вцепившись пальцами в его предплечья.

Савелий не сбросил газ. Мощным движением корпуса он выдернул тяжелый снегоход из заноса, наклонился и горячо прижался губами к моему виску через шерстяную ткань:

— Держись крепче, Даша. Со мной не упадешь.

В его голосе звучала такая несокрушимая, родовая таежная надежность, что страх растворился без следа, сменившись щемящим восторгом скорости.

Через пять минут впереди показался двухэтажный сруб из векового сибирского кедра с высокой двускатной крышей. Савелий заглушил двигатель. Ступени высокого крыльца были покрыты ледяным панцирем. Стоило мне ступить на обледенелую доску, как онемевшие ноги подкосились.

Савелий подхватил меня под колени и спину, поднимая на руки вместе с лабораторным чемоданчиком. Легко, словно пушинку, он поднял меня по скользким ступеням, толкнул массивную кедровую дверь и внес в дом. Дубовый засов со щелчком отсек завывания метели.

В прихожей стояла морозная тьма — поселковую сеть отключило бураном.

— Спокойно, у меня все автономное, — раздался над ухом спокойный голос Савелия.

Чиркнула спичка, вспыхнула березовая лучина, и золотистое пламя керосиновой лампы «летучая мышь» озарило бревенчатые стены, охотничьи лыжи в углу и монументальную кирпичную печь посреди просторной гостиной.

Савелий посмотрел на меня сверху вниз, и в его серых глазах зажглась тихая хозяйская теплота:

— Добро пожаловать домой, Даша.

* * *

В доме стоял густой холод — около пяти градусов тепла. Изо рта шел белесый пар.

Савелий скинул тулуп, оставшись в грубом свитере с высоким горлом, и сразу шагнул к печи. Открыл чугунную дверцу, уложил березовые поленья шалашом и поднес бересту. Но пламя захлебнулось: едкий серый дым повалил в комнату, заставив меня закашляться.

— Воздушная пробка в трубе, перепад давления, — спокойно сказал он.

Он распахнул нижнюю прочистную заслонку, свернул жгутом просмоленную газету, поджег и вогнал факел прямо в вертикальный колодец. Огонь пробил холодный застой. Дымоход утробно загудел, пламя с ревом подхватило поленья, и в комнату хлынула первая спасительная волна березового жара.

Я попыталась расстегнуть молнию на сапогах, но замерзшие металлические зубья заело коркой льда. Пальцы совершенно не слушались.

Савелий подошел неслышно. Опустился передо мной на колени прямо на деревянный пол, обхватил мои сапоги широкими ладонями и согрел замок долгим горячим выдохом. Замок плавно пошел вниз.

Он бережно стянул сапог, обнажив мою озябшую ступню в тонком шерстяном носке. Я смущенно попыталась спрятать ногу под подол, но Савелий не позволил. Он взял мою ледяную ступню в свои огромные, шершавые, обжигающе горячие ладони и принялся уверенно растирать подошву и пальцы, разгоняя застывшую кровь.

По телу пробежала сладкая, покалывающая волна тепла. В его движениях не было ни грамма пошлости — только древний таежный закон заботы о выживании того, кто доверился тебе на морозе.

— Сейчас кровь пойдет, согреешься, — тихо сказал он, растирая вторую ногу.

— Я могу разогреть сублимированную смесь из пайка, — предложила я, когда в ногах перестало ломить.

Савелий нахмурился:

— Порошки оставь для лаборатории. Организму после холода нужно настоящее мясо.

Он спустился в погреб и вернулся с тяжелым глиняным горшком, в котором томилась сочная оленина в диком брусничном взваре с можжевельником. Поставил горшок на припечек, достал краюху подового ржаного хлеба и налил в глиняные кружки темный янтарный настой.

— Пей. Это отвар чаги, дикого шиповника и кедрового молочка. За полчаса восстановит щелочной баланс печени и вымоет метаболиты лучше твоих капельниц.

Настой оказался терпким, хвойно-сладким и удивительно глубоким по вкусу. Мы ели молча, сидя друг напротив друга в теплеющей комнате, где температура уже перевалила за двадцать градусов.

Внезапно на подоконнике заверещал спутниковый телефон. Савелий взял трубку. Из динамика донесся визгливый голос коменданта: Губин отправил рапорт Баранову о «самовольном укрывательстве отстраненного сотрудника».

Савелий перебил его ледяным тоном:

— Передай Губину: Романова находится под моей личной защитой как ведущий биохимик сборной. Сунется к коттеджу — спущу с крыльца кубарем.

Он сбросил вызов, вынул батарею и убрал аппарат в буфет.

Я перевела взгляд на стену над камином, где на кованых крючьях покоилась винтовка в кожаном чехле.

— Ты стреляешь так, Савелий, словно держишь за руку кого-то невидимого. Это из-за отца?

Его лицо застыло. Скулы напряглись, взгляд ушел в угли. Я тихо подошла сзади и мягко опустила ладонь на его широкое плечо.

Напряжение в его теле медленно спало. Он накрыл мою руку своей ладонью, поднялся и снял винтовку. Вынул ее из чехла. В свете огня заиграли переливы темной карельской березы.

Савелий нажал потайную пружинную защелку под стальным рифленым затыльником приклада. Затыльник сдвинулся. В узком пенале тускло блеснула серебряная гильза с гравировкой: «Бей в сердце».

— Отец вырезал эту ложу тридцать лет назад, — глухо сказал Савелий. — Он учил: четыре патрона — для зверя и победы. А пятый — для правды, когда отступать некуда. Он погиб на промысле, когда мне было четырнадцать. С тех пор эта винтовка — моя единственная клятва.

Я замерла, разглядывая потайной пенал. Идеально герметичный, защищенный от влаги и мороза отсек в карельской березе, скрытый под деревом и затыльником.

— Савелий… сюда можно спрятать резервную копию спектрограмм допинга Баранова. Случайным взглядом не заметишь.

Он посмотрел на меня с немой благодарностью:

— Спрячем. Завтра же.

Полночь уже миновала. Савелий взял мою сумку и поднялся на второй этаж, открыв дверь в просторную спальню с широкой деревянной кроватью под лоскутным одеялом.

— Ложись здесь, Даша. Я лягу внизу у печи. В тайге женщина всегда спит в лучшем тепле.

Он не стал слушать моих робких возражений, пожелал доброй ночи и тихо прикрыл дверь.

Я подошла к балкону спальни, приоткрыла створку вдохнуть морозного воздуха — и вздрогнула. В полусотне метров у забора базы среди сосен мелькнул силуэт в маскхалате с оптическим прибором ночного видения и тепловизором, направленным на приоткрытую балконную створку, откуда струился теплый воздух.

Шпионы Губина вели наблюдение.

Я торопливо захлопнула раму наглухо и задернула плотные льняные шторы с шерстяной подкладкой. В открытую створку он больше ничего не увидит. За нами следили. Но внизу сухо потрескивали березовые дрова, мерно дышал Савелий, и страха не было. Коттедж стал нашей крепостью.

* * *

В 8:30 утра общая столовая комплекса гудела сотнями голосов. Пахло пшенной кашей, растворимым кофе и влажной лыжной синтетикой.

Я вошла в зал в строгом свитере с планшетом под мышкой и направилась к раздаче с термоконтейнерами. Савелий задержался у входа, разговаривая с дядей Мишей.

Старшая буфетчица отвела глаза и резко отодвинула подносы:

— Гражданка Романова, Губин распорядился: выселенные из гостиницы с довольствия сняты. Порций нет.