Мой волейболист. Высота сетки

Я посмотрела на него — на этого огромного, несокрушимого мужчину, закрывшего меня собой от целого криминального синдиката, — и впервые за весь этот бесконечный кошмарный день тихо улыбнулась.

Мы вышли из машины, ступив на мягкие хвойные иглы ночного Новогорска, вдыхая густой смолистый воздух тишины. Сан Саныч ждал на крыльце: Егор успел позвонить ему в дороге. Доктор осмотрел мой ушиб и бок капитана, велел утром явиться в медблок и только после этого отпустил нас спать.

* * *

Я проснулась от глухого, размеренного гула, сотрясавшего бревенчатые стены коттеджа. Бум. Пауза в две секунды. Снова тяжелый, хлесткий удар, отдающийся в деревянных балках пола.

За окном сквозь плотный утренний туман проступали силуэты вековых сосен. Часы на прикроватной тумбочке показывали половину седьмого утра. Ночной кошмар с разбитыми дверями передвижной станции, воплями Васильева и визгом тормозов в промзоне Химок казался далеким наваждением. Здесь, на закрытой олимпийской базе «Новогорск», воздух был густым, влажным и пах мокрой смолой, хвоей и чистым первым заморозком.

Я натянула теплый шерстяной свитер, джинсы и спустилась по скрипучим ступеням крыльца. Ритмичный звук ударов вел меня через пустынную аллею прямо к приземистому тренировочному манежу сборной.

Тяжелая металлическая дверь поддалась с мягким щелчком. Я шагнула внутрь и замерла на пороге.

Огромный зал с сине-оранжевым терафлексом был залит белесым рассеянным светом раннего утра. Ни тренеров, ни массажистов, ни мячеподателей. На площадке был только один человек.

Егор Медведев отрабатывал облегченный нападающий удар с разбега. На скамье лежал его тяжелый пятнадцатикилограммовый жилет с чугунными пластинами-утяжелителями — сегодня Сан Саныч запретил надевать его. Мышцы его спины и плеч перекатывались под мокрой майкой литыми узлами. Разбег — три мощных, сотрясающих покрытие шага, взрывной стопорящий толчок и взлет над сеткой. В воздухе раздался звук, похожий на выстрел карабина: гигантская ладонь впечатала мяч в терафлекс по ту сторону троса.

Я сделала осторожный шаг к дубовой лестнице, ведущей на балкон прессы, не желая сбивать его тренировочный темп, но ступень под моим ботинком предательски скрипнула.

Егор приземлился, мгновенно развернулся на носках и опустил руки. С его взмокших висков катился пот, тяжелая грудь вздымалась под мокрой майкой. На секунду его лицо показалось суровым и отрешенным, но стоило ему увидеть меня, как жесткая складка между бровей разгладилась, и в серых глазах вспыхнул теплый, согревающий свет.

— Доброе утро, Вера, — его низкий, чуть хриплый голос заполнил тишину пустого зала.

— Доброе утро... — я неловко остановилась у перил. — Прости, пожалуйста. Я нарушила твой график. Мне нужно было остаться в коттедже.

Егор убрал жилет со скамьи на пол и пошел мне навстречу. Каждый его шаг был легким и пружинистым, несмотря на сто десять килограммов боевого веса.

— Ничего ты не нарушила, — он остановился в шаге от меня, глядя сверху вниз с высоты своих двух метров восьми сантиметров. — Я закончил серию. И, честно говоря, ждал, когда ты спустишься.

Я внутренне сжалась, ожидая тяжелых мужских расспросов о вчерашнем разгроме аппаратной, о Корсакове, о том, какую цену нам обоим придется заплатить за честный повтор. Но вопреки моим тревогам Егор повернулся к скамье, достал из спортивной сумки массивную двухлитровую стальную термокружку с армейским карабином на ручке и бережно протянул ее мне:

— Держи. Сан Саныч заварил на рассвете. Чабрец, липовый цвет и таежный мед. Тебе нужно согреться.

В этот момент из вентиляционной шахты под потолком потянул сквозняк. Я невольно передернула плечами от утренней сырости зала.

Заметив это движение, Егор нахмурился, одним движением снял со скамьи свою огромную темно-синюю клубную куртку и набросил мне на плечи. Вещь была огромной — подол опустился мне почти до щиколоток, рукава закрыли пальцы, но внутри нее сохранялось плотное, живое тепло его тела, пахнущее кедровой баней и хвоей. Холод отступил мгновенно.

Мы сели рядом на массивную дубовую скамью у самой кромки корта.

— Я всю ночь вздрагивала, — тихо призналась я, глядя, как пар поднимается над термокружкой. — Слышала, как сосновые ветки скребут по крыше, и мне казалось, что люди Корсакова уже ломают замок.

Егор придвинулся ближе. Под его весом тяжелая деревянная балка скамьи чуть заметно просела. Его горячее плечо надежно прижалось к моему, отсекая все сквозняки мира:

— В Новогорске периметр наглухо закрыт ведомственной охраной Минспорта, Вера. Сюда даже мышь без служебного допуска не проскочит. А здесь, в зале, есть только ты и я. Выдыхай.

Я сделала большой глоток. Обжигающий, терпкий настой с медом разлился по телу сладкой волной. Опустив кружку на колени, я невольно посмотрела на наши руки. Моя узкая ладонь с тонкими пальцами монтажера лежала рядом с его кистью. Богатырская лапища Егора была вдвое шире моей — с утолщенными суставами, старыми шрамами и жесткими волейбольными мозолями на фалангах. Этот ошеломляющий контраст размеров не пугал, а рождал пьянящее, забытое чувство абсолютной женской защищенности.

Егор закинул полотенце на шею и поднялся:

— Капитанский закон базы прост: сначала горячая каша на овсяном молоке и покой, потом всё остальное. Пойдем завтракать, Вера. Ты теперь на моем довольствии.

Глава 4

После завтрака в пустой столовой Егор ушел на медицинские процедуры, а я вернулась в коттедж разобрать ноутбук. Но через час мне понадобились антисептические салфетки и эластичный бинт: ушибленное вчера запястье противно ныло.

Дверь в медицинский блок базы была приоткрыта. В воздухе стоял стойкий больничный дух: эвкалипт, камфора, спирт и согревающий ментол.

Я тихо заглянула внутрь и замерла.

Доктора Сан Саныча на месте не было — видимо, ушел в аптечный склад. А на высокой кушетке сидел Егор. Он был раздет по пояс. Вблизи его фигура напоминала ожившую античную скульптуру из темного мрамора: рельефная грудь, косые мышцы пресса, мощнейшие дельты. Но левое плечо капитана и безымянный палец левой кисти заметно припухли и покраснели после вчерашней сечи на блоке.

Егор тихо рычал сквозь зубы, пытаясь зубами оторвать конец широкой эластичной ленты и поправить повязку на ушибленном пальце вслепую. Лента выскальзывала, он злился, желваки ходили ходуном.

— Давай я помогу, — тихо сказала я, переступая порог. — Ты слишком туго тянешь. Уже след остается.

Егор вздрогнул, попытался спрятать руку за спину и смущенно повел плечом:

— Вера... Не надо. Пальцы как деревяшки, в ссадинах и содранной коже. Тебе неприятно будет с этим возиться.

— Перестань, — я решительно пододвинула винтовой круглый табурет и села вплотную к кушетке. — Я шесть лет монтирую телевизионные кабели и оптические разъемы прямо на морозе. Мои руки умеют работать с точностью до десятой доли миллиметра.

Я взяла рулон профессионального перфорированного кинезиотейпа и острые медицинские ножницы. Аккуратно отрезав две полосы с закругленными краями, я взяла его огромную, горячую руку в свои ладони.

Пальцы Егора были шершавыми и жесткими, но стоило моим пальцам коснуться его кожи, как он замер, словно боясь шелохнуться. Я придержала конец ленты, пока он сам поправлял привычную повязку. Перестала тянуть, едва Егор кивнул. Егор перестал дергать рукой и осторожно пошевелил пальцами.

— Легче? — подняла я глаза.

— Намного... — хрипло выдохнул он.

— А теперь дождемся врача. Повернись спиной к свету, я хотя бы посмотрю.

Егор послушно развернулся. И тогда я увидела его.

По задней поверхности левого плечевого сустава, пересекая рельефную дельтовидную мышцу, тянулся длинный, белесый, рваный хирургический рубец длиной сантиметров в пятнадцать.

Мои пальцы сами потянулись к этой отметине. Кожа рубца была плотной и прохладной. Едва я коснулась его кончиками пальцев, по мощной спине Егора пробежала мелкая дрожь. Он судорожно втянул воздух сквозь зубы.

— Больно? — испугалась я, готовая отдернуть руку.

— Нет... — он не оборачивался, но голос его звучал глухо. — Не больно. Просто... никто никогда не трогал этот шрам так бережно.