Мой конкурист. Железный повод

— Плечо выдержит, — хрипло отозвался он. — Мне главное — удержать повод, когда Буран пойдет на брусья.

— Замолчи и дыши, — велела я, открывая банку из темного стекла.

Мой авторский бальзам — концентрированная вытяжка горной арники, сибирской пихты, корня окопника и очищенной камфоры — густо лег на мои пальцы. Я растерла мазь между ладонями, ощущая резкий хвойный холод, и осторожно коснулась напряженной мышцы у основания его шеи.

Платон резко дернулся, мышцы спины натянулись стальными тросами. Сквозь плотно сжатые зубы вырвался глухой стон. Я тут же ослабила прикосновение, дав ему перевести дух.

— Дыши, Платон, не зажимайся!

Я встала вплотную между его колен и осторожно провела пальцами по напряженной мышце у основания шеи. Чтобы не задеть повязку, пришлось наклониться совсем низко. Мои распущенные волосы соскользнули с плеча и шелковистой волной мазнули по его обнаженной ключице.

Платон оцепенел. Его дыхание оборвалось. Вместо того чтобы отстраниться, он закрыл глаза и судорожно, глубоко втянул носом воздух, улавливая аромат моих волос. От этой отчаянной, беззащитной мужской капитуляции по моей коже пробежала электрическая волна. Судорожный зажим в дельте внезапно дрогнул и начал податливо таять под моими пальцами.

Я поправила повязку, наложенную травматологом, и проверила, не давит ли она. От бешеной гонки пульса мои пальцы слегка задрожали. Чтобы удержать равновесие, я положила свободную ладонь на его ключицу.

Платон осторожно накрыл мою руку, прижав пальцы к теплой ключице:

— Зачем ты возишься со мной посреди ночи, доктор? — хрипло спросил он, глядя мне прямо в глаза штормовой серостью своих зрачков. — Воронов сотрет твою клинику в порошок, если узнает.

— Ты помнишь, что я ответила тебе в боксе? Мои слова не изменились, Платон. Но сейчас ты должен беречь себя ради завтрашней победы.

На жестких губах Платона впервые за сутки расцвела открытая, бесконечно теплая улыбка, совершенно преобразившая его лицо. Он поднес мою ладонь к губам и коснулся тыльной стороны пальцев легким, почти невесомым поцелуем.

— Пойдем, Кристина. Здесь нельзя оставаться. Я растопил печь в старом амуничнике.

* * *

Старый деревянный амуничник в глубине исторического крыла конюшни встретил нас спасительным, живым уютом. Этот сруб из вековых сосновых бревен был построен еще в советские годы. На кованых настенных крюках ровными рядами висели английские седла, уздечки с начищенными латунными пряжками и лоснящиеся подпруги. В воздухе стоял неповторимый конный дух — дегтярная мазь для копыт, вощеная шорная кожа и сухие березовые дрова.

В углу весело гудела круглая чугунная буржуйка. Огонь плясал в топке, бросая янтарные блики на смолистые бревна стен.

Платон запер тяжелый дубовый засов, снял с печи закопченный эмалированный чайник и разлил по жестяным кружкам темный, пахнущий медом и лугом настой горного чабреца со зверобоем.

— Садись ближе к огню, — он потянул меня за руку к широкому деревянному сундуку, покрытому потертой кожей, и набросил на наши плечи тяжелую шерстяную попону.

Мы сидели вплотную, бедро к бедру, согревая озябшие пальцы о горячую жесть кружек. За окнами завывал осенний ветер, швыряя в темные стекла ледяную крупу, но здесь, за полуметровыми бревнами, мир казался неуязвимым.

Я сделала глоток обжигающего травяного чая и тихо посмотрела на Платона:

— Расскажи мне про Буревестника.

Его плечи мгновенно окаменели, а в глазах плеснула застарелая боль.

— Это было три года назад, на олимпийском отборе, — глухо начал он, глядя на угли сквозь колосниковую решетку. — Воронов подписал многомиллионный контракт с инвесторами из Эмиратов. Конь должен был выиграть любой ценой. За сутки до старта Буревестник захромал — микротрещина челночной кости. Я требовал снять коня. Но ночью ветеринары Воронова заперлись в лазарете...

— Они обкололи сустав блокаторами нервов, — перебила я, сжимая кружку. Как ведущий спортивный ортопед, я мгновенно восстановила биомеханическую картину катастрофы. — Я читала те архивные протоколы федерации, подписи врачей там были подделаны. Это была тотальная химическая денервация проприорецепторов бабки! Конь перестал чувствовать копыто.

— Да, — Платон сжал челюсти так, что скрипнули зубы. — Он пошел на брусья вслепую. На высоте метр шестьдесят пять у него просто отключилась нога на толчке. Буревестник сломал шею о жерди прямо на моих глазах... Они превратили великого бойца в кусок мяса ради страховки в два миллиона евро.